Она с изумлением вспоминала бездонную черноту в глазах того маленького сорванца. Непостижимая пустота.
Он не мог понять, что птица — настоящее живое существо, у которого своя жизнь. Этого его племя никогда не понимало. Мир природы виделся им чудовищным и безжалостным, как чудовищны были солнце и холодный, разрушительный черный поток дождя и сухая, безжалостная земля.
И среди чудовищных стихий жили загадочные существа: что-то ужасное и первобытное, что называлось гринго, — белые люди, и разодетые чудовища — богачи, могущественные, как боги, но первобытные, злобные боги. И примитивные существа вроде птиц, которые летали, и змеи, которые ползали, и рыбы, которые плавали и кусались. Первобытная, громадная вселенная, полная чудовищ, больших и малых, в которой человек может выжить, только если будет сопротивляться и проявлять осторожность, никогда, никогда не выходя на свет из собственной тьмы.
Хорошо было иногда отомстить чудовищам, которые летают и ходят. Чудовищам большим и чудовищам малым. Хотя бы этому чудищу — птице, чудовищной по своей птичьей натуре. Потому ребенок мог принять участие в бесконечной человеческой мести и в виде исключения действовать самостоятельно.
Не воспринимающие другое существо, слабое, всю жизнь изо всех сил борющееся за свое существование. Видящие в нем только очередное чудовище окружающей их бездны.
Вечно ходящие среди опасных чудовищ, глухие к страданиям тех, кто отличается от них, непокорные, неуступчивые и замкнутые. Отсюда выпяченная грудь и важная походка. Отсюда прямые, напряженные спины, мощное телосложение и тяжелый, как темно-серый саманный кирпич, угрюмый характер с его неистребимой суровостью и бесплодной тоской.
Глава XV
Гимны Кецалькоатля
Электричество в Сайюле было вещью такой же непостоянной, как все остальное. Вечером свет давали в половине седьмого, и он мог храбро гореть аж до десяти, когда городок по щелчку рубильника погружался во тьму. Но обычно было не так. Часто лампочка отказывалась загораться до семи или половины восьмого или даже до восьми. Самой неприятной шуткой было, когда он вспыхивал и гас в разгар ужина или в тот самый момент, когда вы писали письмо. И тогда внезапно обрушивалась черная мексиканская ночь. Все в доме, словно вдруг ослепшие, принимались суетиться, ища спички и свечи, перекликаясь испуганными голосами. Чего они всегда пугались? Потом электричество, как раненое, пыталось собраться с силами, и нить в колбах начинала краснеть как-то зловеще. Все замирали, затаив дыхание, — оживет или не оживет? Иногда оно вскоре испускало последний вздох, иногда оживало и лампочки вспыхивали тусклым светом, но лучше такой, чем никакого.
С наступлением сезона дождей положение становилось безнадежным. Вечер за вечером свет отключали. И Кэт сидела при тоскливой, трепещущей свече, а за окном голубая молния озаряла темные силуэты предметов в патио. И смутные фигуры людей, тайком быстро проскальзывавших в дальний конец патио, к Хуане.
В одну из таких ночей Кэт сидела у себя на веранде, уставясь в бездонную тьму. В пустой гостиной горела свеча. То и дело из кромешной тьмы появлялись освещаемые голубыми беззвучными вспышками молнии олеандры и папайя в саду патио. Вдалеке слышался гром — несколько гроз рыскали в небе над озером, как голодные ягуары.
И несколько раз стукнула калитка, скрипел гравий под ногами — на дорожке появлялся человек, здоровался с ней и проходил в дальний конец, к сарайчику Хуаны, в зарешеченном окошке которого горел тусклый свет масляной лампы. Потом оттуда послышался тихий монотонный голос, что-то декламирующий или читающий. И всякий раз, как налетал порыв ветра и мелькала, как голубая птица среди деревьев, молния, резкой дробью сыпались на земь круглые плоды куэнты.
Кэт чувствовала себя несчастной и одинокой. Она догадывалась: там у прислуги, в темноте, что-то происходит, что-то таинственное. А она на своей террасе томится одиночеством.
Но, в конце концов, это ее дом, и она имеет право знать, чем занимается ее прислуга. Она встала с качалки, прошла веранду и выступающее в патио помещение столовой. Двери в столовую, где имелся отдельный выход в патио, были уже заперты.
В дальнем углу, позади колодца, она увидела людей, сидевших у распахнутой двери в кухню Хуаны. Из двери этого сарайчика падал тусклый свет масляной лампы, и медленным речитативом звучал голос, лица собравшихся были повернуты к свету, женщины в низко надвинутых темных платках, мужчины в шляпах, плечи укутаны серапе.