Пернатый змей

Наконец, они помазали всю мою голову маслом, что течет из тьмы. И потом сказали: Он запечатан. Отнесите его.

И меня отнесли и положили в фонтан, что темно журчит в сердце миров, далеко, далеко за солнцем, и там лежу я, Кецалькоатль, в теплом забвении.

Я спал крепким сном и не видел снов.

Пока голос не воззвал: Кецалькоатль!

Я сказал: Кто зовет меня?

Никто не ответил, но голос сказал: Кецалькоатль!

Я спросил: Где ты, зовущий меня?

Сказал он: Вот! Я ни здесь, ни там. Я — это ты сам. Вставай.

И я почувствовал великую тяжесть, как тяжесть могильного камня тьмы.

Я сказал: Разве я не стар? Как отвалю я сей камень?

Как можешь ты быть стар, когда я новый человек? Я отвалю камень. Садись!

Я сел, и камень отпал и с грохотом покатился в бездну пространства.

Я сказал себе: Я новый человек. Я моложе молодого и старее старца. И вот! я расцвел на стебле времени, как цветок. Я — мужчина в расцвете. Я не мучаюсь ни желанием, как цветок, готовый вот-вот раскрыться, ни нетерпением семени, несущегося к небесам. Чашечка моего цветения раскрыта, и в ее сердцевине ходят звезд согласные хоры. Мой стебель покоится в воздухе, мои корни уходят в бескрайнюю тьму, солнце — лишь светлая чаша внутри меня.

И вот! я ни молод, ни стар, я — цветок раскрывшийся, я обновлен.

И я поднялся и расправил свои члены и оглянулся вокруг. Солнце было подо мной в цепенящем зное, как огненный колибри, зависающий в полдень над мирами. И его клюв был длинен и очень остр, и он был как дракон.

И робкая звезда ждала, боясь лететь дальше.

Я воззвал к ней: Кто ты?

Я Иисус, я сын Марии.
Я возвращаюсь домой.
Моя мать Луна темна.

Брат мой, Кецалькоатль,
Усмири палящее ярое солнце.
Накрой его тенью, пока я пройду.
Помоги вернуться домой.

Я поймал солнце и держал его, и слабая звездочка проскользнула в моей тени, медленно направляясь в темные области, куда пламя солнца не достает. Потом Иисус сел на склоне тишины, и достал сандалии, и надел их.

Хороши ли мексиканцам крылья любви, Иисус?

Души мексиканцев слишком тяжелы для крыльев любви, на них лежит камень отчаяния.

Где твоя леди Мать в своем голубом одеянии, та, чьи колени дарят утешение душе?

Одеяние моей матери поблекло от пыли мира, она изнемогла без сна, ибо люди взывают к ней день и ночь, и ножи мексиканцев оказались острей кончиков крыльев любви, и их неподатливость была сильней надежды. И вот! фонтан слез иссякает в глазах стариков, и дряхлые колени не могут утешить. Кецалькоатль, господин, моя мать еще раньше меня отправилась к своему спокойному белому лунному ложу.

Она ушла, и ты уходишь, Иисус. А как же Мексика?

В их церквах остались наши изображения, о Кецалькоатль, они не знают, что я и моя Мать покинули их. Они, Брат, Господин мой, — злые души! Они дают выход своей ярости. Они разрушили мою Церковь, они похитили мою силу, из-за них увяли уста Пресвятой Девы. Они прогнали нас от себя, и мы ушли, ковыляя, как старик и старуха, выплакавшие все слезы и согбенные от груза лет. Так что мы ушли, когда они не смотрели на нас. И мы ищем только отдыха, чтобы навечно забыта человеческих детей, на чьих душах лежит камень отчаяния.

Тогда сказал я: Хорошо, иди дальше. Я, Кецалькоатль, сойду вниз. Спи сном без сновидений. Попрощаемся на перепутье, Брат Иисус.

Он сказал: О, Кецалькоатль! Они забыли тебя. Пернатый змей! Змей — молчаливая птица! Они не зовут тебя.

Я сказал: Продолжай свой путь, ибо пыль земли в глазах твоих и на губах твоих. Змей середины земли дремлет в чреслах моих и в моем животе, птица небес сидит на моем челе и чистит свой клюв о мою грудь. Но я, я владыка двух путей. Я владыка верха и низа. Как человек, я обновленный человек, с обновленными членами и новой жизнью, и светом Утренней Звезды в глазах. И вот! Я — это я! Владыка обоих путей. Ты был владыкой одного пути. Теперь он ведет тебя к ложу сна. Прощай!

И Иисус отправился к ложу сна. И Мария, Матерь Скорбей, лежит на ложе белой луны, выплакав все слезы.

Но я, я стою на пороге. Я переступаю границу. Я — Кецалькоатль, владыка обоих путей, звезда между днем и тьмой».