— Но я не хочу быть богиней в мексиканском пантеоне, — сказала она. — Мексика ужасает меня. Дон Рамон замечательный человек, но я так боюсь, что они уничтожат его.
— Так помогите это предотвратить.
— Какие образом?
— Выходите за меня. Вы жалуетесь, что вам нечем заняться. Так выходите замуж за меня. Выходите за меня и помогите Рамону и мне. Как говорит Рамон, нужно, чтобы среди нас была женщина. А вы настоящая женщина. Предстоит многое сделать.
— Разве не могу я помочь, не выходя ни за кого замуж? — спросила она.
— Но как? — сказал он просто.
И она поняла, что он прав.
— Но вы же видите, — сказала она, — у меня нет желания выходить за вас, так как же я смогу это сделать.
— Почему?
— Видите ли, Мексика в самом деле ужасает меня. Черные глаза мексиканцев заставляют мое сердце сжиматься, а тело съеживаться. От ужаса. А я не хочу, чтобы в моей душе жил ужас.
Он молчал, лицо его было непроницаемо. Было совершенно не понять, что он думает; словно черное облако заволокло его.
— Почему нет? — сказал наконец он. — Ужас — реальная вещь. Разве всех остальных ничего не ужасает, как вы говорите?
Он смотрел на нее серьезным, тяжелым взглядом, глаза его блестели.
— Но… — пробормотала она в изумлении.
— Я вас тоже ужасаю. Что с того? Может, вы меня тоже ужасаете, ваши светлые глаза и сильные белые руки. Это и хорошо.
Кэт с удивлением смотрела на него. И единственное, чего ей хотелось, это бежать, оказаться как можно дальше от этого чудовищного континента.
— Привыкнете, — сказал он. — Привыкнете к тому, что в вашей жизни будет немного страха, немного ужаса. Выходите за меня и обнаружите много чего не ужасного. Чуточка ужаса, как щепотка кунжута в нуге, придает легкий будоражащий, первозданный привкус. Убивает приторность.
Он сидел, глядя на нее черными, блестящими глазами, и говорил со странной, жуткой убедительностью. Казалось, его желание удивительным образом направлено на нее, плотское и вместе с тем безличное. Как если бы ее звали иначе и она была иной породы. Как если бы ее звали, например, Ицпапалотль и она родилась в неведомом месте и была неведома самой себе.
Но конечно, конечно же, он лишь хотел подчинить ее волю своей?
У нее дыхание перехватило от изумления, потому что он заставил ее увидеть физическую возможность выйти за него замуж: что и на миг не приходило ей в голову. Но конечно, конечно же, это была бы не она, та, которая могла бы выйти за него. Это была бы какая-то иная, непонятная женщина внутри нее, которой она не знала и над которой была не властна.
От него веяло темной, торжествующей страстью.
— Не могу представить, — сказала она, — что способна согласиться.
— Соглашайтесь, — проговорил он. — И тогда узнаете.
Она слегка поежилась и зашла внутрь, что-нибудь накинуть на плечи. Вскоре она появилась в шелковой испанской шали, коричневой, но богато украшенной серебристой шелковой вышивкой. Она нервно перебирала пальцами длинную коричневую бахрому.
По правде говоря, он был неприятен ей, вызывал чуть ли не отвращение. Тем не менее, не хотелось и думать, что она просто боится его, что ей отказывает мужество. Она сидела с опущенной головой, свет падал на ее мягкие волосы и на густое, серебристого цвета шитье шали, в которую она запахнулась плотно, как индеанки в свои rebozos. Его черные глаза, необычно блестя, смотрели на нее и на богато расшитую шаль. Шаль тоже восхищала его.
— Ну-так! — неожиданно сказал он. — Когда?
— О чем вы? — спросила она, глянув в его черные глаза с неподдельным страхом.
— Когда мы поженимся?
Она смотрела на него, потрясенная тем, как далеко он зашел. И даже теперь у нее не было сил заставить его отступить.
— Не знаю, — ответила она.
— Скажем, в августе? Первого августа?
— Никаких сроков, — сказала она.
Он внезапно сделался по-индейски мрачен и гневен. Потом вновь принял непроницаемый вид.
— Не желаете поехать завтра в Хамильтепек повидать Рамона? — спросил он. — Рамон хочет поговорить с вами.
Кэт тоже хотелось повидать Рамона: ей постоянно этого хотелось.
— Поехать?
— Да! Поедемте со мной утром в автомобиле. Да?
— С удовольствием бы снова повидала дона Рамона, — сказала она.
— Его, значит, не боитесь? Никакого ужаса, а?
— Нет. Но дон Рамон не настоящий мексиканец, — ответила она.
— Не настоящий мексиканец?
— Нет! Он европеец.