Ах, как она может выйти за него и отдать свое тело этой смерти? Принять на свою грудь тяжесть этой тьмы, выдержать гнет этого странного мрака? Умереть прежде смерти, превратиться в живого мертвеца?
Ну уж нет! Лучше бежать в земли белых людей.
Но вместо этого она отправилась договариваться с Алонсо о катере.
Глава XVII
Четвертый гимн и епископ
Президент республики, как новая метла, мел, возможно, слишком чисто, по общему мнению, что вызвало «восстание». Оно не было очень широким. Но, разумеется, означало появление бандитизма, разбоев и напугало небольшие городки.
Рамон решил держаться в стороне от позорной политики. Однако Церковь, а с нею Рыцари Кортеса и некоторые политики уже ополчились на него. Церковники обрушивались на него с амвонов, клеймя — не слишком пока громко — как амбициозного антихриста. Впрочем, имея поддержку в лице Сиприано, а с ним и армии западных районов, он мог особо не бояться.
Однако существовала возможность того, что Сиприано придется вести свои войска на защиту правительства.
— Прежде всего, — сказал Рамон, — я не хочу, чтобы от меня несло политическим запашком. Не хочу, чтобы меня подталкивали к сближению с какой бы то ни было партией. Пока могу, мне лучше оставаться в этом отношении незапятнанным, лучше держаться в стороне от всех. Но Церковь будет толкать меня к социалистам — а социалисты предадут при первой возможности. Дело не во мне. Таков новый настрой. Самый верный способ убить его — а его можно убить, как всякую живую вещь, — это связать его с какой-нибудь политической партией.
— Почему бы тебе не встретиться с епископом? — сказал Сиприано. — Я тоже с ним встречусь. Не зря же я назначен командиром дивизии в западном округе?
— Да, — медленно проговорил Рамон, — я встречусь в Хименесом. Я уже думал об этом. Да, я намерен использовать все доступные средства. Монтес будет на нашей стороне, потому что ненавидит католическую церковь и не потерпит даже намека на давление со стороны. Он видит возможность создания «национальной» церкви. Хотя меня лично никакие национальные церкви не интересуют. Только одна должна говорить с народом на его языке. Ты знаешь, что священники запрещают народу читать наши Гимны?
— Какое это имеет значение? — сказал Сиприано. — Народ сегодня другой, его не остановишь. Он тем более будет читать их.
— Возможно! Для меня это будет не важно. Я буду взращивать свою легенду, как се называют, пока почва влажна. Но мы должны внимательно следить за появлением малейших «ростков» группового интереса.
— Рамон! — сказал Сиприано. — Если тебе удастся превратить Мексику в страну Кецалькоатля, что будет потом?
— Я буду Первым Человеком Кецалькоатля! Больше ничего не знаю.
— А остальной мир тебя не волнует?
Рамон улыбнулся. Он уже видел в глазах Сиприано огонь Священной войны.
— Я бы хотел, — сказал он с улыбкой, — быть одним из Посвященных земли. Одним из Инициаторов. Каждая страна, Сиприано, — сама себе Спаситель или каждый человек — сам себе Спаситель. И Первый Человек во всяком народе представляет Подлинную Аристократию мира. Аристократия необходима, это мы знаем. Но подлинная, а не искусственная. Необходимо нечто, что органически объединило бы мир: мир человека. Но что-то конкретное, не абстрактное. Ах, Сиприано! Союзы, соглашения, международные программы — это как глобальная пандемия. Листья одного громадного дерева не могут расти на ветвях другого громадного дерева. Народы земли — как деревья; в конце концов, они не перемешиваются, не соединяются. Они живут обособленно, как деревья. Или же лезут друг на друга, и тогда их корни сцепляются в смертельной борьбе. Только цветы способны на совместное существование. И цвет каждого народа — это подлинная его аристократия. И дух мира может перелетать с цветка на цветок, как колибри, и постепенно опылять громадные цветущие деревья. Лишь Подлинная Аристократия мира может быть интернациональной, или космополитичной, или вселенской. Так было всегда. Народы способны на это так же, как листья мангового дерева — прижиться на сосне. И если я хочу, чтобы мексиканцы узнали имя Кецалькоатля, то только потому, что хочу, чтобы они говорили на языке своей крови. Я хочу, чтобы германский мир вновь обрел Тора и Вотана и древо Иггдрасиль{30}. И я хочу, чтобы друидический мир действительно понял, что их тайна — в белой омеле и что они сами — Туата де Данаан{31}, живые, но придавленные. А в Средиземноморье должен вернуться новый Гермес{32}; в Тунис — новая Аштарот{33}; в Персию — Митра; в Индию — непобедимый Брахма{34}; в Китай — древнейшие из драконов. Тогда, Сиприано, я. Первый Человек Кецалькоатля, с тобой, Первым Человеком Уицилопочтли, и, возможно, твоей женой, Первой Женщиной Ицпапалотль, разве могли бы мы не объединиться на равных, с другими великими аристократами мира: Первым человеком Вотана и Первой женщиной Фрейи{35}, Первым лордом Гермеса и Первой леди Астарты, Светлорожденным Брахмы и Сыном Величайшего Дракона? Говорю тебе, Сиприано, возрадуется земля, когда Первые лорды Запада встретятся с Первыми лордами Востока и Юга в Долине Души. О, на земле есть Долины Души, и это не города, где процветают торговля и промышленность. Тайна одна, но люди должны видеть ее по-разному. Гибискус, чертополох и горечавка — все они цветы на Древе Жизни, но в мире они далеки друг от друга, и так должно быть. Я — гибискус, ты — цветок юкки, твоя Катерина — дикий нарцисс, а моя Карлота — белые анютины глазки. Только четверо нас, но мы составляем удивительный букет. Так вот. Мужчины и женщины земли не продукт промышленности, они не взаимозаменяемы. Древо Жизни — едино для всех, и это мы понимаем, когда наши души раскрываются в последнем цветении. Мы не можем измениться и не хотим этого. Но, когда наши души раскрываются в конечном цветении, тогда, расцветши, мы познаем единую тайну цветения вместе со всеми цветами, которая превыше знания любых листьев, стеблей и корней — нечто божественное.