Но сейчас не это важно. Сейчас мне нужно добиваться своего тут, в Мексике, а тебе — своего. Так пойдем и займемся этим.
Он отправился в мастерские, где его люди трудились над его заданиями, Сиприано же сел за письма и военные планы.
Их отвлек стук мотора катера, входящего в крохотную бухточку. Это прибыла Кэт в сопровождении Хуаны, замотанной в черный шарф.
Рамон во всем белом, перепоясанный кушаком с сине-черным узором, в большущем сомбреро с инкрустированным бирюзой Глазом Кецалькоатля, спустился на берег встретить ее. На ней было платье тоже белого цвета, зеленая шляпа и бледно-желтая шелковая шаль.
— Как я рада вновь оказаться здесь, — сказала она, протягивая ему руку. — Хамильтепек стал для меня настоящей Меккой, внутренней потребностью.
— Тогда почему не появляетесь чаще? Мне бы очень этого хотелось.
— Боюсь показаться навязчивой.
— Ну что вы! Вы могли бы помогать мне, если бы пожелали.
— О! — сказала она. — Я боюсь крупных хозяйств, отношусь к ним скептически. Думаю, причина в том, что я не переношу скопления людей — где бы это ни было, это сидит глубоко во мне. Наверно, я слишком брезглива; мне неприятно, когда они прикасаются ко мне, неприятно и самой к ним прикасаться. Я бы, например, не смогла заставить себя вступить в… в… какую-нибудь там Армию спасения! — там это является отвратительной обязанностью.
Дон Рамон засмеялся.
— Солидарен с вами. Я сам ненавижу и презираю скопища людей. Но эти люди — мои работники.
— Со мной это с самого детства, сколько помню себя. Мне рассказывали, что, когда мне было четыре года и родители устраивали обед для множества гостей, нянька приводила меня сказать «доброй ночи» гостям. Все были такие нарядные, ели, пили. И, думаю, говорили мне приятные вещи, как водится. В ответ я неизменно говорила одно: «Все вы обезьяны!» Это имело огромный успех. Но я чувствовала это даже ребенком и сейчас чувствую то же самое. Для меня все люди — обезьяны, по-разному выдрессированные.
— Даже самые близкие?
Кэт замялась. Потом с неохотой призналась:
— Да! Боюсь, что так. Оба моих мужа — даже Джоаким — почему-то были такими упрямыми в своих ничтожных глупостях — прямо как обезьяны. Когда Джоаким умер, я вдруг почувствовала страшное безразличие. Я подумала: Сущее посмешище было портить себе кровь из-за этого. Считаете, это ужасно?
— Да! Но с другой стороны, все мы чувствуем подобное — временами. Или должны почувствовать, если хватит смелости. Это лишь мгновение в нашей жизни.
— Иногда мне кажется, — сказала она, — что это мое постоянное чувство к людям. Я люблю мир, небо и землю, и великую их тайну. Но люди — нет, для меня они все — обезьяны.
Он видел, что в глубине души она искренна.
«Puros monos! — сказал он про себя по-испански. — Y lo que hacen, pras monerias».
— Настоящие обезьяны! И ведут себя абсолютно как обезьяны! — Потом добавил: — Однако у вас есть дети!