Люди Кецалькоатля избегали больших рыночных площадей и общественные мероприятия. Они появлялись на маленьких площадях на окраинах. Человек в темном одеяле с голубой каймой или с эмблемой Кецалькоатля на шляпе садился на край фонтана и начинал читать вслух. Кончив читать, он говорил: «Я прочел вам Четвертый Гимн Кецалькоатля. А теперь прочитаю его еще раз».
И, подобно далекой песне, медленно звучавшей вновь и вновь, Гимн оставался смутным воспоминанием в сознании слушателей.
Но уже в начале произошел скандал с иудами, соломенными чучелами, сжигаемыми в конце Великого поста. Страстная неделя в Мехико, судя по всему, — великая неделя иуд. Всюду видишь людей, торжественно несущих домой огромные, ярко разукрашенные чучела из папье-маше. Это все мужские фигуры, гротескные и более или менее узнаваемые. Чаще всего они изображают мексикано-испанского haciendado, землевладельца или крупного фермера, который изображен в тесных брючках, с торчащим брюхом и огромными усами. Этакий patroñ былых времен. Некоторые чучела похожи на Панча, некоторые — на арлекина. Но у всех румяные лица и черты белых. Никогда не увидишь чучело с индейскими чертами; только карикатуру на надутого, надменного белого.
Все это — иуды. Иуды — ярмарочная забава, важная фигура Страстной недели точно так же, как Скелет или скелеты на лошадях — идолы первой недели ноября, дней поминовения усопших и всех святых.
На Страстную субботу иуд вывешивают на балконах, поджигают нитку и через минуту раздается: ба-бах! Под радостные вопли чучела разлетаются от взрыва большой петарды, спрятанной внутри него! По всему городу слышится грохот взрывающихся чучел.
Скандал случился, когда из одного из храмов в Мехико выбросили изображения Господа и водрузили на их место эти чучела. Церковь была возмущена.
Но к этому времени Церкви в Мексике приходилось действовать с осторожностью; она потеряла популярность, и когти ее были подрезаны. В церковные колокола дозволялось звонить не дольше трех минут. Ни священники, ни монахи не могли появляться на улице в своих одеяниях, за исключением отвратительного жилета и белого воротничка для протестантов. Так что священники выходили в город как можно реже и практически никогда не показывались на главных улицах и plazas.
Тем не менее, служитель церкви еще имел влияние. Религиозные шествия были запрещены, но не проповеди с кафедры и не беседы в исповедальне. Монтес, президент, не питал любви к Церкви и задумал изгнать из страны всех чужеземных священников. Сам архиепископ был итальянец. Но он был еще и боец.
Он отдал распоряжение всем священникам запрещать народу в своих приходах слушать что-либо, имевшее отношение к Кецалькоатлю, уничтожать листовки, которые попадут им в руки, и, насколько возможно, препятствовать чтению Гимнов и исполнению Песен Кецалькоатля.
Но Монтес приказал полиции и военным защищать Людей Кецалькоатля так же, как всех других законопослушных граждан.
Однако Мексика остается Мексикой, и вот уже с обеих сторон пролилась кровь. Рамон особенно старался избежать этого, потому что чувствовал: дух убийства искоренить будет трудней, чем смыть с тротуаров пролитую кровь.
Потому, оказавшись в центре города, он попросил епископа западных провинций принять его и дона Сиприано и назначить время и место встречи. Епископ, — который был старинным другом и наставником Карлоты и прекрасно знал Рамона, — ответил, что будет рад принять его и сеньора генерала на следующий день, если они будут добры посетить его у него дома.
Епископ больше не занимал прежний огромный особняк. Теперь там находился почтамт. Но у него был большой дом неподалеку от кафедрального собора, подаренный ему верующими.
В пыльной, скучной библиотеке Рамона и Сиприано поджидал худой старик. На нем была простая черная сутана, не очень чистая, с пурпурными пуговицами. Он встретил Рамона, одетого в черный городской костюм, и Сиприано, который был в мундире, любезно, но поглядывал на них с подозрением. Однако изображал из себя добродушного бодрячка.
— Ах, дон Рамон, как давно я тебя не видел! Как поживаешь? А, а? Это замечательно! Просто замечательно! — И он похлопал Рамона по рукаву, как суетливый старый дядюшка. — О, мой генерал, большая честь, большая честь! Добро пожаловать в мой бедный дом. Я к вашим услугам! Джентльмены! Не изволите ли присесть?