В то время как звучала песня, прибыла еще лодка, и солдаты расчистили в толпе путь Рамону в белом серапе с голубой каймой и алой бахромой, молодому священнику в черной сутане и еще шестерым людям в темных серапе с голубой полосой Кецалькоатля по краям. Необычная процессия прошествовала через толпу и вошла в ворота.
Когда они появились во дворе храма, люди, окружавшие барабанщика, расступились и стали полукругом. Высокий Рамон встал за барабаном, шестеро в темных серапе разделились и встали по краям полукруга, худой молодой священник в черной сутане занял место перед ними, лицом к толпе.
Священник поднял руку; Рамон снял шляпу; и все мужчины в толпе тоже обнажили головы.
Священник повернулся, встретился взглядом с Рамоном, протянул ему через барабан ключ от церкви и стоял в ожидании.
Рамон отпер замок и распахнул двери. Мужчины в передних рядах толпы неожиданно упали на колени, увидев темную, как пещера, внутренность церкви, освещаемую лишь трепещущими огоньками множества свечей в глубине ее, в самом средоточии таинственного мрака, темным, колеблющимся пламенем, похожим на неземное пламя неопалимой купины.
Толпа качнулась, зашуршала и затихла, опустившись на колени. Только кое-где торчала фигура фабричного или железнодорожного рабочего или шофера.
Священник поднял руку еще выше и повернулся к толпе.
— Дети мои, — заговорил он; и плеск озера будто стал громче. — Бог Всемогущий призвал к Себе Своего Сына и Его Святую Мать. Кончились дни их в Мексике. Они возвращаются к Отцу.
Люди в полукруге низкими голосами воскликнули: Adiós! Коленопреклоненная толпа подхватила возглас; и нестройное, глухое Adiós! понеслось над толпой, повторяясь снова и снова, как грозовые раскаты.
Внезапно, словно задутая порывом ветра, неопалимая купина свечей в глубине храма, куда были устремлены взоры коленопреклоненной толпы, погасла и там воцарилась тьма. С улицы, где сияло солнце, храм, внутри которого там и тут тускло теплились редкие тоненькие свечки, казался мрачной пещерой.
Толпа ахнула и застонала.
Затем мягко зазвучал барабан, и двое мужчин в полукруге поразительно красивыми и пробирающими до дрожи голосами вновь запели Гимн Прощания. Это были люди, которых не то Рамон, не то его сподвижники отыскали в каком-то притоне в Мехико, профессиональные певцы, мексиканские теноры с такими сильными голосами, что, казалось, того гляди земля треснет. «Тяжелые времена» заставили их опуститься до того, чтобы петь по грязным городским кабакам. И теперь они пели, а в их голосах звучало все их ужасное отчаяние, безнадежность, дьявольская бесшабашность.
Когда они закончили, священник снова поднял руку и благословил толпу, добавив тихим голосом:
— А теперь, — говорит Иисус, — позвольте Мне уйти, со всеми моими святыми. Ибо Я возвращаюсь к Отцу Моему, который на Небесах, и Я веду Мать Свою в правой руке домой, где обрящет она покой.
Он повернулся и вошел в храм. Рамон последовал за ним. Потом и все, стоявшие полукругом, скрылись в храме. Вскоре в мертвой тишине несколько раз пробил колокол. И смолк.
И в тот же миг в глубине храма загремел барабан, глухо, жутко, медленно и монотонно.
В дверях показался священник, теперь в белом облачении с кружевами, неся высокое распятие. Нерешительно потоптался, потом шагнул на солнце. Коленопреклоненная толпа молитвенно сложила ладони.
Одинокие огоньки свечей в темном храме клонились в сторону двери. Из мрака возник дон Рамон — голый по пояс, серапе на плече подложено под передний конец шеста огромных носилок, на которых лежал — в стеклянном гробу — как настоящий, страшный мертвый Христос Страстной недели. Сзади носилки, тоже положив конец шеста на плечо, нес высокий смуглый человек. Толпа застонала и принялась креститься. Мертвый Христос был похож на настоящего покойника, которого выносят из ворот храма. Он плыл сквозь толпу, и коленопреклоненные мужчины и женщины обращали к Нему незрячие лица, широко раскидывали руки и застывали в этой экстатической позе, говорившей о невыразимом ужасе, благоговении и признании смерти.