Она вернулась в качалку в затененной комнате. Только бы оставаться одной! Только бы никто с ней не заговаривал. Только бы никто не приближался! Потому что в действительности душа и дух в ней умерли, ушли в глубь некой пустыни, и ей невмоготу было возвращаться через разделяющую их даль ради конкретных встречи или дела.
Никогда не была она столь одинока, и столь апатична, и столь безучастна; не пребывала в тусклом забытьи, подобном смерти. Никогда не жила так машинально, так бессознательно, в такой бесконечной пустоте.
Иногда, чтобы не видеть и прислуги, она уходила на озеро и сидела там под деревом. И не заметила, как обгорели на солнце ее нога и лицо. Хуана накричала на нее. Нога пошла волдырями и распухла, лицо было красным и горело. Но это все случилось просто с ее оболочкой. И она отнеслась к этому с усталым, тоскливым равнодушием.
Только где-то глубоко в ней иногда вспыхивал слабый огонек, и она понимала, что хочет одного — чтобы жива была ее душа. Внешняя жизнь, обстоятельства и события никак не затрагивали ее, она была как труп. Но глубоко внутри нее теплился крохотный огонек, огонек ее тайной души. Иногда он мерк и, казалось, окончательно гаснул. Но потом вспыхивал вновь.
Его зажег Рамон. И как только это случилось, мир стал для нее пустым и мертвым, а происходящее в нем бессмысленно утомительным. Ее душа! Едва теплящаяся в сокровенной глубине ее существа! Она хотела жить ее жизнью, не своей.
Вновь настанет время, когда она увидит Рамона и Сиприано, и ее душа, оплывающая, как свечка, разгорится и засияет ярким пламенем. Пока же она чувствовала только слабость, слабость, слабость, как при смерти. Она чувствовала: тот день кровопролития погрузил души всех их в сумерки смерти. Но они вернутся. Они еще вернутся к жизни. Пока же ничего не остается, как смириться с этим — и ждать. Ждать с ощущением, что душа полумертва, а руки и сердце скованы глубокой апатией, безразличием.
Рамон потерял много крови. И из ее тела тоже, в каком-то смысле, утекла вся кровь. Она чувствовала себя обескровленной и обессиленной.
Но придет, придет, придет время, и новая кровь наполнит жилы.
Однажды появился Сиприано. Она сидела в «салоне», покачиваясь в качалке, в хлопчатом домашнем платье, лицо красное и распухшее. Она увидела, как он, одетый в военную форму, прошел мимо окна. Он остановился в дверях, выходящих на террасу, — смуглый, мрачный, невысокий красивый мужчина.
— Входите же, — сказала она, сделав усилие.
Веки у нее горели. Он посмотрел на нее большими черными глазами, всегда выражавшими такое многообразие чувств, что она даже терялась. Ей было трудно смотреть на него.
— Всех ваших бунтовщиков поймали? — спросила она.
— На этот раз да, — ответил он.
Он как будто чего-то выжидал.
— Вас не ранили?
— Нет, обошлось.
Она посмотрела в открытую дверь, совершенно не зная, о чем с ним говорить.
— Вчера вечером я был в Хамильтепеке, — сказал он.
— Как себя чувствует дон Рамон?
— Ему лучше.
— Намного?
— Нет. Не намного. Но он уже встает.
— Удивительно, как быстро выздоравливают люди.
— Да. Мы умираем очень легко. Но и к жизни возвращаемся очень быстро.
— А вы? Вам пришлось вступать с мятежниками в бой или они не желали сражаться?
— Желали. Раза два или три мы с ними сражались, не очень часто.
— Много людей убили?
— Скольких-то убили! Не много, да? Может, сто человек. Никогда нельзя сказать точно, да? Может, двести.
Он неопределенно махнул рукой.
— Но всего опасней было в Хамильтепеке, да? — неожиданно сказал он с тяжеловесной индейской серьезностью и помрачнел.
— Все произошло быстро, но в тот момент было ужасно.
— Действительно ужасно, да? Если бы знал! Я говорил Рамону: хочешь, пришлю солдат? Для охраны, да? Он ответил, что нет, мол, необходимости. И вот… никогда не знаешь наперед, да?
— Нинья! — крикнула Хуана с террасы. — Нинья! Дон Антонио говорит, что он хочет тебя видеть.
— Пусть приходит завтра.
— Он уже идет! — крикнула Хуана беспомощно. Дон Антонио был жирный хозяин дома, в котором жила Кэт, и, естественно, постоянный работодатель Хуаны, более важный в ее глазах, чем даже Кэт.
— Вот он! — крикнула она и исчезла.
Кэт подалась вперед в кресле и увидела в окно тучную фигуру домохозяина, стоявшего на дорожке; тот снял с головы фуражку и низко поклонился ей. Фуражка! Она знала, что он был закоренелый фашист и пользовался большим уважением у реакционеров Рыцарей Кортеса.
Кэт холодно кивнула в ответ.