Он молча сидел рядом, подавляя ее своей древней, сумеречной силой Пана, и она чувствовала, что покоряется, уступает ей. Он вновь, как в древние времена, был мужчиной-повелителем, загадочным, непостижимым, неожиданно вырастающим до громадных размеров, заслоняющим небо, накрывающим тьмой, которая есть он сам и только он сам, Пан-повелитель. И она в экстазе пала ниц перед ним, бесповоротно покорная.
Это была древняя фаллическая тайна, древний бог-дьявол Пан, воплощающий мужское начало. Сиприано, вечно непреклонный, в древнем полумраке, распространяющий вокруг себя древний полумрак. Она поняла теперь, почему солдаты беспрекословно подчинялись ему. Он обладал древним даром демонической власти.
Он никогда не станет ухаживать за ней; она это видела. Когда власть крови пробуждалась в нем, темная аура исходила из него, как облако, беременное властной силой, как ураган, и поднималась, как столб смерча, внезапно возникающий в сумерках и вздымающийся гигантским стволом дерева, мощно раскачивающимся и сгибающимся под тяжестью собственной силы, ясно видимый между небом и землей.
Ах! и какую тайну полной покорности означал бы для нее этот гигантский восставший смерч. Покорность абсолютную, как покорность земли перед небом. Перед выгибающимся абсолютом.
Ах! какой бы это был брак! Какой чудовищный! и какой бесповоротный! Окончательный, как смерть, и даже больше, чем смерть. Руки сумеречного Пана. И отвратительный, полудикий голос из облака.
Она теперь могла представить себя женой Сиприано: предельная покорность, как покорность земли, уступающей сумеркам, живая смерть, сплошная непрерывная тайна покорности. Ах, какой отказ, какой отказ, какой отказ! — от столь многих вещей, от которых хотелось отказаться.
Сиприано положил руку — ощущение непривычного мягкого тепла и тяжести — ей на колено, и ее душа потекла расплавленным металлом.
— En росо tiempo, verdad? — спросил он, посмотрев на нее древним, черным, блестящим взглядом власти, горящей утвердить себя окончательно, и повторил по-английски: — Скоро, да?
Она взглянула ответно, не находя слов. Язык отказал ей, и она склонилась, немая и беспомощная, перед огромным, неизъяснимым сумеречным миром Пана. Ее «я» покинуло ее, битва была проиграна. Она только и сказала себе:
«Мой демонический возлюбленный!»
Ее мир мог кончить не тем, так другим, этот вариант был одним из многих. Назад, в древний сумеречный мир Пана, где женская душа была нема, чтобы навек остаться безъязыкой.
Машина остановилась, они приехали в Хамильтепек. Он снова посмотрел на нее и неохотно открыл дверцу. И, когда он вышел из машины, ей бросилась в глаза его военная форма, его миниатюрная фигура в военной форме. Она совершенно забыла о его невзрачном росточке. Она видела лишь его лицо, лицо высшего существа, бога-демона, с дугами бровей и слегка раскосыми глазами, с редкой эспаньолкой. Повелитель. Бессмертный Пан.
Он, снова оглянувшись, смотрел на нее, вкладывая во взгляд всю свою колдовскую силу, чтобы помешать ей увидеть в нем маленького генерала в мундире, увидеть его трезвыми глазами. Но она избегала смотреть ему в глаза и ничего этого не увидела.
Рамона они нашли на террасе. Он сидел в большом кресле в белой крестьянской одежде, лицо бледно-желтое.
Он сразу заметил перемену в Кэт. У нее было лицо человека, восстающего из мертвых, прикоснувшегося к смерти, намного нежней и беззащитней, чем у новорожденного. Он взглянул на Сиприано. У того лицо было темней обычного, с выражением затаенной дикарской надменности и замкнутости. Он прекрасно знал это его выражение.
— Вам лучше? — спросила Кэт.
— Близко к тому! — сказал он, мягко глядя на нее. — А как вы?
— Со мной все в порядке.
— Правда?
— Да, уверена. С того дня я чувствовала себя совершенно раздавленной. В духовном смысле. А так все хорошо. Значит, раны успешно заживают?
— О да! На мне всегда все быстро заживает.
— Ножи и пули — ужасная вещь.
— Да — если угодят в неподходящее место.