— Это жизнь, — произнес он, — во всей ее таинственности. Смерть по сравнению с ней далеко не так таинственна.
В дверь постучали. Снова пришел врач, и с ним сиделка для умирающей женщины. Сиделка мягко подошла к постели и склонилась над своей подопечной.
Сиприано и Кэт плыли в лодке по темному озеру, прочь от огней и шума в глубь тьмы, к Хамильтепеку. Кэт чувствовала, что ей хочется погрузиться в глубокую и живую тьму, бездну, куда Сиприано мог бы увлечь ее.
Дай сон, черный, как красота, сокровенному
живота моего.
Умасти меня маслом звезды.
И Сиприано, сидя с нею в лодке, чувствовал, как поднимается в нем смутное солнце, струится сквозь него; и чувствовал, как таинственный цветок ее женственности медленно раскрывается для него, подобно тому, как под толщей воды раскрывается в своей бесконечно-нежной бесплотности морская анемона. Суровость его растаяла, и нежная анемона ее существа расцвела для него в глубинах, куда не достигают никакие бури.
Рамон остался в гостинице, замкнувшись в неприступном святилище внутренней тишины. Карлота была без сознания. Врачи совещались, но ни к чему не пришли. Она умерла на рассвете, до того как ее мальчики успели приехать из Мехико; в тот момент, когда от берега с утренним бризом отплыла лодка и над бледной водой взлетела «Приветственная песнь Кецалькоатлю», которую запели пассажиры.
Глава XXII
Живой Уицилопочтли
Карлоту похоронили в Сайюле, и Кэт, хотя и женщина, тоже присутствовала на похоронах. Дон Рамон шел за гробом в белых штанах и рубахе и в сомбреро со значком Кецалькоатля. Его сыновья шли с ним; было много незнакомых — мужчин в черном.
Мальчики выглядели чужими в своих черных костюмчиках, коротких бриджах до колен. Оба были круглолицы и миловидны, с желтоватой кожей. Старший, Педро, был больше похож на дона Рамона; только волосы мягче, пушистей, чем у отца, и темно-русые. Он был мрачен, по-отрочески нескладен и все время держал голову опущенной. У младшего, Сиприана, были пушистые взъерошенные русые волосы и испуганные карие материнские глаза.
Они приехали с теткой на машине из Гвадалахары и после похорон возвращались туда же, не заезжая в Хамильтепек. В своем завещании мать назначила опекунов детям на место отца, заявив, что тот дал на это согласие. И свое значительное состояние оставила мальчикам с тем, чтобы им управляли опекуны. Но отец тоже входил в число доверительных собственников.
Рамон сидел в своей комнате в гостинице и смотрел на озеро; мальчики сидели напротив него на тростниковом диванчике.
— Что намерены делать, сыновья? — спросил Рамон. — Ехать обратно с тетей Маргаритой, а потом вернуться в Штаты в школу?
Мальчики некоторое время угрюмо молчали.
— Да! — сказал наконец Сиприан, его русые волосы, казалось, негодующе вздыбились. — Этого хотела мама. И мы, конечно, выполним ее желание.
— Очень хорошо! — спокойно сказал Рамон. — Только помните, я ваш отец и мои двери, мои объятия, мое сердце всегда раскрыты для вас, когда приедете.
Старший поерзал на стуле и буркнул, все так же уставясь в пол:
— Мы не можем приехать, папа!
— Почему, сынок?
Мальчик поднял на него взгляд, как у отца, полный достоинства.
— Ты, папа, называешь себя Живым Кецалькоатлем?
— Да.
— Но, папа, нашего отца зовут Рамон Карраско.
— Ты и тут прав, — улыбнулся Рамон.
— Мы, — с нажимом сказал Педро, — дети не Живого Кецалькоатля, папа. Мы дети Рамона Карраско-и-де Лары.
— Хороши оба имени, — сказал Рамон.
— Мы никогда, — сверкнул глазами младший, Сиприан, — никогда не сможем любить тебя, папа. Ты наш враг. Ты убил нашу маму.
— Нет, нет! — возразил Рамон. — Вы не должны так говорить. Ваша мама сама искала смерти.
— Мама очень, очень, очень любила тебя! — выкрикнул Сиприан, и глаза его наполнились слезами. — Она всегда любила тебя и молилась за тебя… — Он заплакал.
— А я разве не любил ее, сынок?
— Ты ненавидел ее и убил ее. О, мама! Мама! О, мама! Я хочу маму! — рыдал он.
— Иди ко мне, малыш! — сказал Рамон, протягивая к нему руки.
— Нет! — кричал Сиприан, топая ногой и сверкая глазами сквозь слезы. — Нет! Нет!
Старший мальчик опустил голову и тоже плакал. Рамон слегка нахмурился. Он посмотрел по сторонам с выражением недоумения и боли, словно искал что-то. Потом овладел собой.
— Послушайте меня, сыновья, — заговорил он. — Вы тоже станете мужчинами; недолго ждать. Пока еще вы дети, не мужчины и не женщины. Но скоро все для вас изменится, и вам придется повзрослеть. И тогда вы поймете, что мужчина должен быть мужчиной. Когда душа велит мужчине делать что-то, он должен это делать. Мужчине необходимо внимательно прислушиваться к собственной душе и обязательно быть верным ей.