Он обнял старшего и погладил по волосам.
— Ну! — сказал он. — Ты мой старший сын, и я твой отец, который называет себя Живым Кецалькоатлем. Когда тебя спросят; «Это твой отец называет себя Живым Кецалькоатлем?» — отвечай: «Да, это мой отец». И когда тебя спросят, что ты думаешь о таком отце, говори: «Я еще мал и не понимаю его. А раз не понимаю, то и судить его не буду». Скажешь так, Педро, мой мальчик? — И Рамон нежно погладил его по голове, что наполнило ребенка чуть ли не благоговейным страхом.
— Да, папа! Я буду так говорить, — кивнул мальчик с облегчением.
— Хорошо, — сказал Рамон, на мгновение коснувшись его головы, словно благословляя.
Потом повернулся к младшему.
— Подойди, дай погладить твои непокорные волосы.
— Если я буду любить тебя, то не смогу любить маму! — сказал Сиприан.
— Неужели у тебя сердечко такое маленькое? Не люби совсем, если для меня в нем нет места.
— Но я не хочу приезжать к тебе, папа.
— Тогда не приезжай, сынок, приедешь, когда почувствуешь желание.
— Я думаю, ты не любишь меня, папа.
— Да, когда ты такая упрямая мартышка, я тебя не люблю. Но когда повзрослеешь и станешь смелым и отважным, а не таким, как сейчас, поспешным и дерзким в суждениях, тогда другое дело. Как я могу любить тебя, если ты этого не заслуживаешь?
— Мама меня всегда любила.
— Она называла тебя своим. Я не называю тебя моим. Ты принадлежишь сам себе. Когда ты милый, я могу любить тебя. Но когда поспешен и дерзок в суждениях — нет, не могу. Мельница не вертится, когда ветра нет.
Мальчики ушли. Рамон смотрел, как они стоят на пристани в своих черных костюмчиках, с голыми коленками, и его душа рвалась к ним.
«Ах, бедные мои мальчишки! — сказал он про себя. — Но я только и могу, что ради них защищать твердыню своей души, чтобы стать им опорой, когда понадобится — если понадобится».
В эти дни Кэт часто уходила к озеру и сидела там в свете раннего утра. В промежутках между дождями дни стояли такие ясные, что была видна каждая морщинка на склонах огромных гор на противоположной стороне, и складка, точней ущелье, по которому текла река со стороны Тулиапана, рисовалось так четко, будто идешь по нему. Красные птицы были такими яркими, словно дождь освежил даже эти крылатые маки; и гремел лягушачий хор по утрам.
Но жизнь так или иначе изменилась; круто изменилась. Не слышно было больше колокольного звона, не били часы. Часы вообще сняли.
Их место заняли барабаны. На заре раздавался мощный удар барабана. Следом звучный мужской голос пел с колокольни «Утреннюю песнь»:
Тьма расступается, солнце встает над стеной.
Близится новый день.
Подними руку, скажи: «Прощай!», скажи: «Здравствуй!»
И помолчи.
Дай тьме покинуть тебя, дай свету войти в тебя,
Человек между ночью и днем.
Голос и барабан смолкали. И на рассвете те, кто уже проснулся, застывали в этот момент смены часов, мужчины подняв руку и молча, а женщины — натянув платки на лицо и склонив голову. Однако ничего не менялось в эту смену часов.
Затем раздавалась быстрая дробь малого барабана, когда первые лучи яркого солнца вспыхивали в светлом небе над гребнем высоких гор. Наступал день. Люди шли по своим делам.
Около девяти утра опять раздавалась быстрая дробь малого барабана и голос кричал с колокольни:
— Полпути пройдено! Полпути вверх по склону утра!
В полдень бил большой барабан, а примерно в три — снова малый, и голос возвещал:
— Полпути пройдено! Полпути пройдено вниз по склону дня!
На закате вновь звучал большой барабан, и голос кричал:
Кончай работу! Кончай работу! Кончай работу!
Подними руку, скажи: «Прощай!», скажи: «Здравствуй!»,
Человек в преддверии вечера.
Солнце перешло на другое крыльцо, крикни ему:
«Благодарю! Благодарю тебя!»
И помолчи.
Ты принадлежишь ночи.
И на закате опять гремел барабан, и повсюду мужчины останавливались и стояли, глядя вверх и подняв руку, а женщины покрывали лицо и опускали голову; и все было неизменно тихо в эти смены часов.
Раздавалась дробь малого барабана, и люди расходились.
Мир стал другим, другим. Воздух, словно он был живой, казалось, покорно страдал от ударов барабанов. А главное, смены часов не сопровождались звоном металла о металл.
Металл — противостояние.
Барабаны — стучащее сердце.
Сердце, стучащее неустанно.
Это одно из коротких стихотворений Рамона.
Странные то были смены часов. Всегда тишина становилась мягче, бархатистей, словно живая. Часов не было. Сутки разбивались на рассвет, полдень и закат, середину утра, иначе, середину подъема, и середину дня, иначе, середину спуска, и ночь. Четыре дневные четверти начали называть соответственно часом кролика, часом ястреба, часом грифа и часом оленя. А четыре четверти ночи — часом лягушки, часом светляка, часом рыбы и часом белки.