— Подумать только, ты стала биологом, — сказала Карен. — Я так тобой горжусь!
Потом Карен забросала ее вопросами о Лили. Волосы русые, рыжие или такие же, как у Анны? Что она любит? Можно Карен купит ей какой-нибудь подарок? Куклу? Или, например, пластиковый фартук с человеком-пауком, чтобы они могли вместе лепить из глины? Анна чувствовала, что все больше и больше немеет. Почему она столько лет не видела Карен? Это ведь просто смешно, и Анна вдруг сжалась, поняв, что это она сама перестала общаться с Карен, а не наоборот. Мысль об этом сдавила Анне горло, и она стала отвечать на веселые вопросительные очереди Карен односложно. В конце концов Карен поинтересовалась, все ли у Анны в порядке, ясно, что она занята, но вообще — все хорошо? Анна ответила отрицательно.
Потом ее прорвало, и она рассказала Карен все-все-все. О Томасе, об их потерпевших крушение отношениях, о Сесилье, которая помогла ей тогда подняться и идти дальше, но теперь приклеилась к ее жизни и заняла собой все пространство, о том, как прошел год в отделении клеточной биологии и сравнительной зоологии, об умершем Хелланде и в конце концов, нехотя, о своем друге Йоханнесе. Карен сказала, что он, судя по описанию, очень милый, и Анна расплакалась. Когда Карен поняла, что Йоханнес умер, она захотела сразу же приехать к Анне.
— Ты же не можешь оставаться одна! — в ужасе воскликнула Карен.
— Я и не хочу оставаться одна, — внезапно сказала Анна. — Как ты думаешь, ты сможешь прийти завтра вечером? — спросила она тихо. — А провести с нами эти выходные? Скажи, ты сможешь помочь мне немного с Лили, чтобы мне не звонить Сесилье? Я не хочу звонить Сесилье. Мне так стыдно, — по ее щекам снова побежали слезы, и Карен без колебаний согласилась. Конечно, она придет, она только об этом и мечтает.
— Я правда очень по тебе скучала, — ответила Анна, и положила трубку, прежде чем Карен успела что-то сказать.
Она долго не могла заснуть. Мысли кружились в голове, и в конце концов она села в кровати. Йоханнес мертв. Он лежит сейчас где-то, холодный, на каталке в шкафу. И она так перед ним и не извинилась. Она отругала его за то, что он сказал полиции, хотя по-настоящему даже и не злилась на него. Теперь было слишком поздно. Йоханнес был совершенно прав — она вела себя так, будто все на свете крутится вокруг нее.
Анна поднялась, прошла по квартире мимо забитой двери в бывшую комнату Томаса и дальше, в детскую, где взяла на руки спящую Лили и перенесла ее к себе в спальню.
Анна уложила Лили под одеяло рядом с собой и почувствовала угрызения совести. Одно дело, если ребенок притопал ночью в спальню и хочет к ней в кровать, другое — забрать ее сюда самой. Лили же человек, а не персональная грелка. Сесилье нередко вела себя так, будто у нее были все права на Анну. Нельзя, конечно, сказать, что она делала это со зла или у нее был какой-то расчет, нет — Сесилье вовсе не была ни злой, ни расчетливой. Но через их стычки и противостояния постоянным лейтмотивом проходило «Ну мы же мать и дочь». Как будто то, что они мама и дочь, что-то оправдывает. Как будто одно это сразу рождает сотни лазеек, с помощью которых можно идти напролом с одной только целью — брать. Теперь Анна сама вела себя так, словно ребенок был ее наркотиком. Нюхала в темноте дочкины волосы, складывала спящие пальцы, гладила теплое круглое плечо. Она не могла сдержать слез. В спальне было совершенно темно, в районе Нёрребро было совсем тихо. Слезы скатывались на постель, им на смену тут же приходили новые, которые все катились и катились. Она бы так хотела любить Лили чистой любовью. Она бы так хотела быть способной любить своего ребенка. Она мечтала стать для нее солнцем, которое всегда греет и всегда на нужном расстоянии, оно согревало бы Лили, этот быстрый вьюнок, который стремится вверх, вперед и прочь, и на нем появились бы красивые зеленые листья, красные, как огонь, цветы, и сочные стручки. Но Анне казалось, что ее сердце парализовано.