— И вам так никогда не объяснили почему?
— Нет, — ответила Улла. — Жизнь продолжалась. Новые дети, новые судьбы.
— А та первая патронажная сестра… как ее звали? — спросила Анна.
— Грете Нюгор. Она умерла. Там, в Гренландии. Я видела сообщение о ее смерти в газете «Стифтен» три года назад.
Анна покосилась на конверт.
— Откройте конверт, Анна, — мягко сказала Улла Бодельсен.
Анна дрожащей рукой потянулась за ним. Сейчас мне конец, подумала она, открывая конверт и осторожно вытягивая фотографию. Снимок лежал изображением вниз.
«Йенс и Сара Белла Нор, сентябрь, 1978 год», было написано на обороте. Анна уставилась на надпись. Потом перевернула фотографию. Краски немного потускнели, но только самую малость. На фоне стены с тканевыми обоями и части выкрашенного в коричневый цвет окна сидели двое. Очень молодой Йенс с бородой и густейшей шевелюрой. Он смотрел в камеру, губы криво улыбались, но взгляд был темный и скорбный. На коленях он держал маленькую девочку в сарафане и подгузнике. Она была точной копией Лили. По щекам Анны покатились слезы.
— Нет никакого сомнения, — осторожно сказала Улла Бодельсен. — Они похожи друг на друга как две капли воды, — она проникновенно посмотрела на Анну. — И клянусь своей профессией — эту девочку на фотографии, — она указала пальцем, — звали Сарой. Может быть, это вы, но в таком случае вас когда-то звали Сарой. Иначе я никогда не написала бы это на обороте фотографии. Я всегда была очень аккуратна в таких вещах.
Улла Бодельсен поднялась со своего места и села рядом с Анной. Лили была полностью поглощена игрой под обеденным столом, где она выставила медвежат и кукол в длинный ряд. Анна хотела подняться, но вместо этого прижалась к Улле Бодельсен, и та обняла ее своими сильными старыми руками.
Ей не хотелось уходить, но Лили начала тереть глаза, и Анна решила прощаться. Она положила конверт с фотографией в сумку, надела на Лили комбинезон и обняла Уллу Бодельсен. Слов между ними было сказано мало. Анна сказала «спасибо», и старушка ответила «берегите себя». Лили захотела, чтобы ее несли на руках, и пока они дошли до поезда, Лили уснула, а Анна взмокла. Она уложила Лили на двух сиденьях, расстегнула «молнию» на ее комбинезоне и купила большую чашку чая с молоком. Внезапно для самой себя, не успев обдумать это до конца, она набрала телефон Йенса.
— Йенс, — ответил он уставшим голосом.
— Это я, пап, — сказала Анна.
— Привет, моя хорошая, — вяло ответил он.
— Почему вы мне не звоните? — спросила она так сдержанно, как только могла. — Вы что, решили вступить в сговор против своей единственной дочери? — она сделала ударение на слове «единственной».
— Анна, — сказал Йенс. — Я звонил тебе неоднократно, но ты же не берешь трубку. Ты глупо себя ведешь, Анна, правда. Зачем ты кричишь на маму и ругаешь меня на чем свет стоит? Мы просто пытаемся тебе помочь. Мы прекрасно знаем, что тебе сейчас тяжело, и мы с Сесилье считаем, что это совершенный идиотизм, что Лили не живет у нас, у Сесилье, эти несколько оставшихся недель. Но это твой ребенок, мы же не можем принимать за тебя решения, правда? Мы просто этого не понимаем. Для малышки гораздо лучше быть там, где есть силы ею заниматься, — ты разве не согласна, Анна? Но если ты не хочешь… — он явно готов был продолжать, если бы Анна его не остановила.
— Папа, ты знаешь, что я тебя люблю, — хрипло сказала она. — Но ты тряпка, — она не могла больше сдерживать слез. — Все, что говорит и делает Сесилье, — это всегда истина в последней инстанции, согласись, что это так. А нам с Лили сейчас нужно отделиться от Сесилье, я думаю, ты сам это прекрасно знаешь. Я была так несчастна из-за всей этой истории с Томасом последние два года, и я не знаю, как бы я справилась без вашей помощи. Но теперь вы должны перестать вмешиваться в нашу жизнь. Оба. Мы с Лили хотим жить семьей, мама с дочерью. Да, Йенс, мы маленькая семья, но это не значит, что мы чем-то хуже других семей. И вы должны оставить нас в покое. Вы можете быть бабушкой и дедушкой, приходить по воскресеньям с пакетом конфет и забирать ее к себе на летние каникулы. Но Лили моя дочка, и я хорошая мама. Не идеальная, но я хочу ею стать. Ты понимаешь? — она так старалась говорить сдержанно, что шипела. На том конце трубки было тихо.