Два дня спустя я получила официальное уведомление о том, что больше семидесяти пяти процентов всех выделенных средств передаются нашему отделению, конкретно — двум моим проектам. Я пришла на работу и увидела, что коллеги купили настойку «Gammel dansk» и булочки. Моя младшая коллега, которая была вместе со мной на встрече, обняла меня, сияя: «Что вы ему такого сказали? Отличная работа!»
Я была, конечно, ошеломлена, и пять минут наивно радовалась, считая, что деньги достались нам по справедливости. А потом поняла подоплеку — Хелланд покупал мое молчание.
Следующие несколько недель я не знала, что делать. В отделении царило приподнятое настроение, мы проводили одну бурную стратегическую встречу за другой. У нас достаточно денег, чтобы купить новый электронный микроскоп, чтобы взять троих дипломников в запланированную поездку в тот регион, где шел наш проект, нам хватит денег послать участников на два предстоящих симпозиума в Азии и Америке. Все были в эйфории, и это, конечно, заражало. В течение тех недель я несколько раз видела Хелланда, и он никогда не поднимал глаз на мое окно, хотя я уверена, что он знал, что я сижу у себя в кабинете. Асгера я тоже встречала тогда несколько раз. Он сиял. На защите его диссертации аудитория аплодировала стоя, а через две недели он получил грант на новые исследования. Я снова и снова думала обо всем этом. Должна ли я так просто спустить это Хелланду с рук и позволить ему купить мое молчание?
Я приняла решение в тот день, когда увидела Асгера вместе с Эриком Тюбьергом. Они проходили мимо моих окон и так увлеченно смеялись над чем-то, что Асгер даже забыл помахать мне рукой. Раньше такого никогда не случалось. На следующий день я сообщила Хелланду, что принимаю его наглую взятку с одним условием. Он должен баллотироваться в факультетский совет и после того, как его изберут, должен сделать все, чтобы моему отделению никогда больше не пришлось нуждаться в средствах. Я надавила на него не в последнюю очередь для того, чтобы понять, насколько для него важно, чтобы об Асгере никто не узнал. Это было, по-видимому, очень важно, потому что Ларс согласился. Асгер остался безотцовщиной, я стала шантажисткой, а Ларс Хелланд сохранил свою работу. Меня ни секунды не мучили угрызения совести. Наши исследования в области паразитологии спасали жизни людям в странах третьего мира, а мой сын был просто избавлен от отца, который им тяготился. Такое положение вещей сохранялось несколько лет, — Ханне перевела дух. — У Ларса был талант распределять средства, настоящий талант. Получив грант, он подходил к делу творчески. Деньги размазывались по системе: каждый раз, когда их отсылали в новое место, их расписывали по новым статьям расходов и передавали дальше, так что к тому времени, когда они наконец доходили до нас, те, кто мог за ними проследить, давно теряли их из виду. Никто не задавал никаких вопросов.
— Что случилось потом? — спросил Сёрен.
— Смена правительства, — сухо сказала Ханне. — Кассу закрыли, ключ выбросили. Отныне каждое отделение должно было раз в полгода отчитываться, на что ушли выделенные средства и каковы были результаты исследований. Каждая копейка была на счету. Новое правительство нам совершенно не доверяло, быстро стало понятно, что они гроша ломаного не дадут за все наши усилия, если только не будут видеть конкретных результатов. В администрации произошли серьезные рокировки, и в конце концов у нас появился новый декан. Три года назад он решил, заручившись поддержкой совета факультета, закрыть отделение классификации Coleoptera…
— Что это такое?
— Маленькое отделение из двух человек, специалистов по систематике жуков. Один из них был пожилым профессором таксономии предпенсионного возраста, а второй — молодой, рвущийся покорять вершины специалист по морфологии беспозвоночных… — Ханне посмотрела на Сёрена пустым взглядом, потом снова отвела глаза в сторону. — Асгер.