Но стало понятно за это время, что турки знали о нашем нахождении лесу. Однако, судя по тому, сколько турецкий визирь отрядил воинов для того, чтобы сдерживать наш выход из леса, османы плохо представляли себе, какая сила сейчас скрывается в лесу.
Они пробовали провести разведку. Причем, со стороны Дуная. Но мы не располагались на берегу, скрывались в лесу. И более того, как стало известно, что одна небольшая галера приближается к месту, рядом с которым мы находились, то… Стрелки чуть было не обезлюдили турецкую лодку, выбивая всех, кто показался на палубе.
И все же мы дождались. Нет, пока не сведений, но попытки атаки на наши укрепления в лесу.
— Доклад! — резко потребовал я, врываясь в свою свежесрубленную избу внутри крепости.
Пахло тут не смолой ели, не свежестью березки…
— Завтра же помывочный день сделать для всех. А то неровен час еще какую холеру накличите своими немытыми телами, — сказал я собравшимся.
Понятно, что поход, что спешим, но о личной гигиене почти и забыли. Руки моем, а вот чресла свои — нет. И уже попахиваем изрядно.
— Ну? Жду! — напомнил я, зачем вообще экстренно собрались.
В рынду били тревогу, весь наш большой лагерь сейчас стал похож на растревоженный муравейник. Вот были муравьи-рабочие, стали муравьи-воины. А я тогда кто? Матка? Папка? Ну если следовать выбранному образу?
Между тем докладывал старшина Акулов.
— До трех полков, пешие, но на опушке стоят и конные, до тысячи, два алга, полка ихних.
Это его казаки должны были сегодня дежурить на входе в лес. И, судя по всему, не проспали турку. Все идет штатно, вполне ожидаемо. Но почему такая тревожность внутри?
— Бах-ба-бах! — гулкие звуки выстрелов я уловил на грани восприятия.
— Поступаем так, как и мыслили ранее, — прервал я Военный Совет. — Идите к своим воинам!
Вышел из избы, вдохнул свежего воздуха. Посмотрел на смотровую вышку. Это повезло, что достроили.
— Ты со мной? — спросил я Матвеева-сына.
Тот стоял рядом и явно выжидал от меня приказа. Рвется в бой?
— Пока кровь вражью свою не возьму, не бывать мне спокойным, — сказал он.
Я посмотрел на Глеба…
— Бери полусотню мою! Но если хоть бы тебя и ранят… я добью! Береги себя, — сказал я.
Сам же я поднялся на вышку и наблюдал, ну насколько это было возможным, как развивались события. Высоко сижу! Далеко гляжу! Вижу правда мало, кроны деревьев смешенного, лиственно-хвойного, леса мешали. Но недостаток визуальной составляющей компенсировали доклады, которые сыпались один за одним. Еще и немного фантазии, или предположений, и картина творящегося быстро стала понятной.
На входе в лес османов встретили меткие стрелки, которые, используя местность, заранее продуманные огневые точки, стреляли и вновь отступали. Турки не знали местности, часть из них угодили… нет, это было не болото, но такой мягкий и влажный грунт, что по колено увязнуть воину можно было.
Резвились и некоторые ногайцы, из тех, кто был истинным мастером стрельбы из лука. Так что получалось, что сперва врага били штуцерники, потом лучники, они застряли, рассеялись по лесу, попадали в ямы, которых было немало накопано и замаскировано.
Так что все разрозненные отряды турок, которые в итоге подошли к лесной проплешине размером в несколько квадратных километров, где и был наш лагерь, просто сдались нам.
И оставалось‑то их всего, может, человек семьсот. Кто отстал, или откровенно заблудился, кто был убит, другие бежали из леса.
И вот тогда у меня возникла дилемма. Еще они, паразиты такие, не вступили в бой. А просто сложили оружие, когда поняли, что окружены. Сдались на милость.
Сделал ли я военное преступление, когда приказал всех пустить под нож? С морально‑этической точки зрения — да. Но если брать юридическую плоскость, то никаких Женевских конвенций Россия не подписывала. В том числе и потому, что их нынче не существует.
Да и то, что два десятка моих бойцов, которых ранее турки смогли изловить в лесу, были распяты на крестах, оставляло за мной право мести.
После этого турки в лес не заходили. Курсировали у леса, но без попыток как-то выкурить нас. Хотя я опасался только одного — лес могут поджечь и тогда тут будет невыносимо находиться.
— Вы сделали преступление перед Аллахом, совестью и моралью, — сказал мне единственный оставленный пока в живых чорбаджи (полковников) османских полков.
— Да, может быть. Но я не верю, что вы стали обнимать жителей Вены, — зло сказал я.
Злился еще и на себя. Получилось узнать, то, что несколько подкосило меня. Не наломал ли я дров? Не слишком ли изменил историю?