Однако дамам славословия скоро наскучили, и те две, между которыми сидел Дьего, не обращая ровно никакого внимания на изысканные речи Аурелио, взялись тараторить между собой. Одна трещала, как сама сбилась с пути, другая расспрашивала Дьего-Помону, давно ли это случилось с ней: много ли она поменяла друзей, как долго удавалось задержаться у каждого, богатыми ли были подарки и всякое такое.
Скоро эти идиотки до невозможности надоели Помоне. Не имея возможности от них отделаться, она принялась крутиться и ерзать.
Девушки встревожились: что случилось, может быть, ей нездоровится?
Да, ответила Помона, так и есть, она чувствует неудобство в матке. У нее ощущение, что она с месяц как беременна.
Движимые инстинктивным состраданием и женской солидарностью, галки наложили на Помону руки – и обнаружили, что она мужчина!
Сначала был визг, потом брань, потом хохот, потом грозный Джианни испросил разрешения по-своему покарать Бенвенуто, виновного в непростительной путанице, с гоготом поднял его на руках – он был здоровяк, этот Джианни, – и потребовал кричать хором:
– Да здравствует Бенвенуто! Да здравствует Бенвенуто!..
Потом Джианни получил заказ на сооружение гробницы умершего папы Адриана, живописец Юлио Романо уехал в Перуджу служить тамошнему маркизу, у других тоже нашлись дела, и славное художническое содружество вдруг совсем расстроилось.
Но Бенвенуто скучать было некогда: он уже завел собственную мастерскую. С раннего утра за верстаком: в основном всякая мелочь, но время от времени и серьезные заказы появлялись, да и ему хотелось освоить все многоразличие ремесел и искусств.
Кроме того, он тогда был влюблен в одну девушку. Ее брат подчас приводил Бенвенуто на их виноградник. Там он наигрывал им когда на флейте, а когда и на корнете. И вообще он стал играть больше, чем прежде, когда его заставлял отец. Теперь он с нежной улыбкой вспоминал свое детское упрямство.
А потом один флейтщик из музыкантов папы, услышав игру Бенвенуто, предложил помочь их ансамблю на скором празднике. Они репетировали ежедневно по два часа. А когда наконец сыграли несколько красивейших мотетов, папа заявил, что никогда прежде не слышал столь согласной и сладостной музыки. Он спросил у флейтщика, где тому удалось разжиться таким корнетом для сопрано. Флейтщик ответил, что парня зовут Бенвенуто, но он, скорее всего, откажется от службы: музыке он отдает лишь часы досуга, а так-то он золотых дел мастер.
Папа удивился – редко встретишь человека, способного отвергнуть папские предложения, но не отступил – дескать, все равно пусть явится. Надо еще посмотреть, на что способен, но, если он и в самом деле мастер, у папы найдется столько золотой работы, что сам взвоет…
Бенвенуто вспомнил, что, кажется, именно в ту пору на глаза ему попались небольшие кинжальчики… турецкие кинжальчики. Нужно завтра сказать Микеле, пусть запишет отдельно, а то опять забудется. Рукояти – продолжение клинков, ножны тоже железные, и по всему металлу, без изъятий, насечено множество красивейших листьев, тонко выложенных золотом. Замечательные это были кинжальчики, турецкие… Взяв их за образец, он славно потрудился в новом художестве, но точно скопировать не смог: его получались и красивее, и прочнее турецких. Потому что, во-первых, сталь он насекал глубоко и с пазухой, а у турок так не принято. Во-вторых, турецкие листья – это всегда и только продолговатые гроздья арума и подсолнухи, других они как будто не видят… или им заповедано их изображать, даже странно. И хоть поначалу красиво, но скоро приедается.
А в Италии листва на любой вкус и разными способами: ломбардцы любят листья плюща и ломоноса, тосканцы и римляне – пышные свечи аканта, сиречь медвежьей лапы с ее причудливыми соцветиями, где каждый цветочек будто под куколем. Вдобавок в гуще зелени при известной сноровке можно разместить головки птиц и мордочки зверей, а все вместе говорит о хорошем вкусе и изяществе.
В общем, его кинжальчики выходили гораздо лучше турецких, шли нарасхват… он их много делал, пока не надоели.
Еще в ту пору щеголи взяли манеру цеплять на шляпы золотые медальки. Заказывали с гербами, с эмблемами рода; а то и просто выдумки, кому что в голову придет – этот дракона хочет, тот страуса.
Лучшим в деле слыл великий искусник по имени Карадоссо. Слава позволяла ему за каждую медальку требовать не меньше сотни скудо. Сотня скудо! – он в ту пору о таком и помыслить не мог.
И вот как-то раз один синьор заказал две медальки подряд: одну Карадоссо, а другую ему. Бенвенуто тут же взялся и исполнил за три дня. А еще через месяц, когда славный Карадоссо кончил наконец возиться со своей, этот синьор положил медали рядом и присмотрелся. И в изумлении созвал друзей, чтобы они подтвердили: у Бенвенуто лучше. Друзья восхитились и предложили ему требовать за труды все, чего душа пожелает.