То есть Бенвенуто тоже мог тогда, по примеру Карадоссо, запросить сто золотых.
Но он ответил, что величайшая награда, какой мог бы желать, – это сравняться своими безделицами с произведениями столь великого мастера.
И что, дескать, если их милостям кажется, что его работа не хуже, так ему уж и этого достаточно, он вполне вознагражден их высокой похвалой.
И на этом простился и ушел, не слушая возражений.
Но господа дела так не оставили: тотчас же послали ему щедрый подарок ценой куда больше ста скудо.
Ну да… Много было работы, много было приятного в этой работе. Конечно, случались и кое-какие неприятности… Но что их вспоминать, только настроение себе портить – а кой толк портить настроение, если все уж быльем поросло.
А когда… хватит, хватит.
Да, хватит. Уже не до того. Будет день, будет пища. Нужно оставить это для Микеле.
Какая все-таки липкая вещь память, пристанет – не отвяжешься.
Завтра будем вспоминать. Нынче и так есть о чем подумать.
Да!
Сейчас герцог Козимо скажет, как он смотрит на безбожно затянувшееся дело. Спросит, хмурясь, в чем состоят главные загвоздки. Что нужно предпринять, чтобы Бенвенуто смог наконец завершить начатое.
Потому что, скажет он, флорентийцы уже начинают посмеиваться. Над ним посмеиваться, над великим герцогом Тосканским!.. Дескать, сам невесть когда заказал Персея… девять лет назад!.. А сам теперь волынит!.. все какие-то помехи выдумывает!..
Сдержанно улыбнувшись, здоровяк-ломбардец в фиолетовом камзоле отсалютовал ему алебардой и распахнул заплетенную железными стеблями створку боковых воротец.
– Здравствуй, Бенвенуто, – сказал он с глуповатой и даже, кажется, извиняющейся улыбкой. – А герцог только что уехал.
– Уехал? – непонимающе повторил Бенвенуто.
– Уехал, ага. Прибежал к нему кардинал Дуччо… Вместе куда-то умчались.
– Дуччо? – тупо переспросил Бенвенуто, не вдруг всплывая к иллюзорной реальности. – При чем тут кардинал Дуччо?
– При чем тут кардинал Дуччо? – недоуменно повторил страж врат. – Бенвенуто, я не знаю, при чем тут кардинал Дуччо. Просто герцог с ним уехал. Я же говорю: Дуччо примчался как ужаленный, герцог подхватился, и они уехали.
– Уехали, значит, – пробормотал Бенвенуто. – Понятно.
Он задрал голову и посмотрел на солнце.
Черт бы их всех побрал, подумал он. Договаривайся, не договаривайся. Что ему!.. Он – герцог. Ему все равно, что там себе думает этот червяк Бенвенуто. У него столько фанаберии и власти, что ему нет дела до того, с кем он имеет дело!.. Хоть бы даже и с великим, может быть – даже величайшим художником!..
Дал бы он мне уже бронзы! – устало подумал он. Эта мысль сорвалась неожиданно, вопреки тому, что он только что думал… так помимо воли лучника срывается иногда стрела с тетивы.
Жалкая, никчемная сейчас мысль.
Сейчас? И сейчас, и всегда. Сколько уж он его просит. Сколько клянчит. Думай об этой бронзе, не думай…
Да и что сейчас бронза? До бронзы сколько еще нужно сделать!..
– А тебя герцогиня спрашивала, – сказал ломбардец таким извиняющимся тоном, словно пытался хоть что-нибудь поправить.
– Герцогиня?
– Ну да. Бенвенуто, говорит, пришел или нет. Где он, дескать.
– Что ей надо, не знаешь?
– Нет, не говорила… Слышал, они со служанкой о каких-то изумрудах толковали.
– Об изумрудах?
– Об изумрудах, – подтвердил ломбардец. – Но тут ведь как, Бенвенуто. Может, они об изумрудах не потому, что тебя ждали. Может, какие иные изумруды. Я не знаю. Я просто услышал: изумруды, изумруды. А что изумруды, зачем изумруды… мне ведь не докладывают.
– Ясно, – хмуро кивнул Бенвенуто. – Хорошо. Ты тогда вот что… Я не буду заходить. Как-то не ко времени. А если герцогиня опять спросит, скажи, не было его. Потом как-нибудь. Прощай.
– До завтра, – кивнул ломбардец, улыбаясь.
3
– Утром ветчину-то до ломтика подобрали, – толковала Фелиса, заворачивая снедь в тряпицу. – А на рынок я еще не ходила. Скоро пойду, да вы-то уж уедете. Сыром обойдетесь. Обойдетесь ведь?
– Обойдемся, – кивнул Микеле. – Что нам.
Когда он, помахивая торбочкой с провиантом, вышел во двор, Антонио выводил из конюшни мула.
Микеле недоверчиво смотрел, как Ушастый запячивается в оглобли. Когда не осталось сомнений, что Антонио именно Ушастого выбрал в качестве тягловой силы, он сказал удивленно: