– Прямо сразу на Совет? – удивился Микеле.
– Ну, отец-то Гуасконти тогда важный был… богатый и важный, вот его и заело – как это его сыночка на улицах колотят. А на Совете особо разбираться не стали и присудили хозяину пеню – четыре меры муки.
– Какой муки?
– Ну какой, обычной муки. Четыре мешка пшеничной муки в пользу монастыря Заточниц. Такое наказание. Скорее, для памяти. Чтоб не забывал. Если еще чего натворишь, скажут, что с тобой дела иметь нельзя: уже наказывали его, а он опять за свое. В другой раз подумаешь в драку лезть.
– Пожалуй, – согласился Микеле.
– А хозяину вроде как несправедливо. Вроде если он и виноват, то наравне с Гуасконти. Вроде этот Герардо сам задирался на ровном месте. В общем, так его заели эти четыре меры, что он, вместо того чтобы испугаться, прямо с Совета, где его стращали, помчался домой, схватил нож и кинулся к Гуасконти. А мужчины Гуасконти как раз тоже из Совета со своей победой, только один уже зашел в дом – как раз тот самый Герардо, с которого вся заваруха началось, а остальные где-то замешкались – может, как раз свою радость и обсуждали, вот и плелись нога за ногу. Бенвенуто врывается в жилище, орет в страшной ярости, машет железом и, не говоря худого слова, с размаху бьет Герардо в грудь. Шарах! Герардо падает!.. Потом-то оказалось, что Бенвенуто на нем только камзол пропорол, а тела по счастливой случайности не задел… слава Господу. Этот Герардо просто так повалился – должно, от ужаса сознание потерял…
– Ничего себе! – сказал Микеле и повторил: – От ужаса!
– Да вот и то, – вздохнул Антонио. – Падает он, значит, на пол как подкошенный… Ну а коли так, всем уже понятно, что случилось. Женщины голосят: Бенвенуто убийца, Бенвенуто зарезал их любимого Герардо! Герардо у них свет в окошке, а Бенвенуто его насмерть укокошил. А Бенвенуто тоже спуску не дает, надрывается в ответ, что и остальных сейчас порешит, не пожалеет!
– Да-а-а!.. – потрясенно протянул Микеле. – Ну, хозяин!..
– Мать и сестры перед ним на колени. Мол, пощади, не лишай жизни… Бенвенуто на крыльцо – а тут как раз всполошенное семейство со двора валит навстречу. Человек пять мужиков, успели похватать что ни попадя: кто с лопатой, кто с оглоблей, у того молоток, у этого наковальня. Но Бенвенуто все равно, сколько их там: бросается, как бешеный бык. Одного повалил, другой сам упал, третий побежал в ужасе. А он знай машет тесаком и кричит, что всем сейчас крышка!..
– Вот это да!
– Ну куда ты, куда? – укоризненно спросил Антонио Ушастого, который на ходу потянулся к фиолетовой кляксе чертополоха. – Торбу овса спозаранку схрумкал. Все мало ему. И как вмещается в такого тощего…
– Подожди! – вскрикнул Микеле, сгорая от нетерпения. – Потом-то что?
– А что потом?.. Говорю же: видать, Господь осенял все это безобразие своим неявным присутствием. Каким-то чудом никто никому не причинил вреда – ни Бенвенуто им своим кинжалом, ни они ему своими наковальнями.
– А за что же выгнали?
– За что выгнали… Спрашиваешь! Во-первых, хозяин был уверен, что он всерьез зарезал того Герардо. И первым делом сам сбежал. А во-вторых, хоть все живы-здоровы, а все равно бы город ему такого буйства не простил. Врываться к торговцам в дом, грозить убийством!.. Здесь о таком отродясь не слышали!.. нет, такое ему бы с рук не сошло. Вот он и дал деру. А Совет Восьми тут же объявил, что изгнал его из Флоренции на десять лет… Ну! Ну! Балуй!
Антонио издал звук смачного поцелуя и встряхнул вожжами.
– Это тогда он в Рим уехал? – спросил Микеле.
– Ну да. Только теперь уже надолго.
– О Риме он рассказывает…
– Ясное дело, – вздохнул Антонио.
Некоторое время ехали молча.
Ушастый мягко постукивал копытами по травянистой колее.
Поскрипывали колеса.
4
Его томила сухая досада.
Все, все против него!..
И ведь сам когда-то захотел! Кто тянул за язык? Ведь почти первое, о чем заговорил! Персея ему! Попирает обезглавленное тело! С головой в руке!..
Год за годом одно и то же: сам хотел – а сам не дает работать!..
Боже. Боже. Он сойдет с ума.
Правители тщеславны. Правители жадны. Правители открывают рот даже на то, чего не могут проглотить.
Когда герцог разинул пасть на Персея, она уже была занята собором Святой Марии.
Разумеется, великий герцог Тосканский даже в мечтах не мог надеяться возложить на свои плечи бессмертную славу его строителя. Храм заложили более чем за два века до рождения Козимо, в пору, когда процветающая Флоренция силилась превзойти – и превзошла! – величие кафедральных соборов своих соперников – Сиены и Пизы. И даже с того дня, когда папа Евгений Четвертый освятил достроенную церковь и подарил городу золотую розу, отчего святая Мария стала святой Марией с цветком, до рождения герцога должно было пройти восемь с лишним десятков лет…