– Что вы сердитесь? Я просто спрашиваю. Ладно, все я понял… я не дурак. Но ведь вы не своей рукой…
– Ну, это просто так сказано. Какая разница, своей или не своей. Не своей, потому что у меня руки всегда заняты.
– Ну и отдохнули бы.
– Ну да. Отдохнул бы. А кто дело будет делать? Герцог медальный чекан заказал. Герцогиня просит две вазы и шкатулку. Ты будешь делать?
– Другие подмастерья же есть… И мастера…
– Подмастерья!.. У них руки не из того места растут.
– У вас у всех руки не из того места растут…
– Микеле, молчи уже, очень тебя прошу!
– Да я ничего.
– Вот и хорошо. Поэтому я говорю, а ты пишешь. В сущности, это одно и то же.
– Разве?
– Микеле, не своди меня с ума. Когда уберешь здесь, пойди к Антонио. Он собирался за дровами. Поедешь с ним, поможешь. Вернетесь, Фелиса вас покормит.
– За дровами!.. Это же до вечера!
– Не шуми. Она даст вам чего-нибудь в дорогу. Ступай, мне нужно перед уходом кое-что собрать.
Ворча, Микеле с грохотом отодвинул стул, захлопнул тетрадь, завинтил крышку железной чернильницы, потоптался еще, осматривая стол в поисках беспорядка. Бенвенуто наблюдал за ним, пряча улыбку за насупленными бровями.
– Все, – обиженно сказал Микеле. – Я пошел, хозяин.
Он занимался мелочами, какие всегда отнимают время у немолодого человека, собравшегося выйти из дома, но думал не о них, а о том, что герцог не просто так велел явиться до обеда.
Зачем бы? Обычно в эти часы Ко́зимо вплотную занят делами города, делами государства…
Может быть только одно объяснение: сегодняшний визит Бенвенуто тоже относится к государственным делам.
А какое у Бенвенуто государственное дело? Известно какое: поставить на площади Синьории статую Персея!..
Наконец-то герцог взялся за ум. Он желает спланировать, в каком порядке предоставить Бенвенуто все, что требуется ему для окончания несуразно затянувшейся работы.
Восемь лет… скоро девять! Когда-то он был уверен, что потребуется полгода. Да и кто бы думал иначе?..
Он наводил порядок, раскладывал по местам инструменты, а сам, немного взбудораженный открывшимися перспективами, невольно вспоминал, как все начиналось.
Герцог принял его так, словно долгие годы страстно мечтал об этой встрече – и наконец-то получил возможность выразить Бенвенуто свое благорасположение.
Герцогиня не отставала от мужа. Они наперебой расспрашивали, над чем трудился он для короля Франциска, требовали подробностей, ловили каждое слово, ахали и восторгались.
Понятно, что Бенвенуто, сладко польщенный вниманием их светлостей, не только поведал все в самых мелких и живых деталях, но и расцветил рассказываемое, и даже кое-что прибавил – короче говоря, распустил хвост выше всякой меры.
При этом он явился к герцогу Козимо вовсе не ища службы, а единственно, чтобы исполнить долг: ведь он оставался гражданином Флоренции, по завету предков приверженным Медицейскому дому. У него не было оснований чураться нынешнего правителя, а были, наоборот, все причины оказать ему полагающееся уважение.
– О, сколь малая награда за столь изумительные труды! – воскликнул Козимо, когда речь неизбежно зашла о деньгах. – Не думал, что Франциск столь скареден!.. Ты так превозносишь французского короля, Бенвенуто! Но я чувствую, что ты хвалишь его не по справедливости, а лишь по свойственной тебе доброте! Признай!.. Мне грустно это слушать… Милый Бенвенуто, если бы ты взялся сделать что-нибудь для меня, я бы платил тебе совсем по-другому.
– Ваша светлость, – смиреннейше отвечал Бенвенуто. – Было бы подло мне высказываться иначе, памятуя о великих благодеяниях, оказанных мне его величеством. Не извлеки он меня из той неправедной темницы, куда папа Павел по нелепому навету меня кинул, мы бы сейчас с вами, ваша светлость, не разговаривали…
– Навету?
– Меня обвиняли в похищении папских драгоценностей.
– Это во время осады замка Святого Ангела? При покойном папе Клименте?
– Совершенно верно, ваша светлость.
– Я слышал об этой истории, – поморщился Козимо.
– Участвовать в ней лично было значительно горестней, – поклонился Бенвенуто. – В конце концов они уяснили, что я ничего не брал. Но будь я хоть трижды невиновен, отпустить меня все равно было нельзя: ведь я бы не стал молчать об их произволе! И они принялись деятельно меня умерщвлять…
– Какая низость, – вздохнул Козимо. – А ведь я его довольно хорошо знал…
– Ваша светлость, я знал его еще в ту пору, когда он звался кардиналом Фарнезе. Тогда между нами случались кое-какие недоразумения… с годами я стал самонадеянно полагать, что все забыто.