– И что же, в конце концов освободили?
– Да как сказать… Признаться, я сам кое-что для этого сделал: бежал, прыгнул с крыши, сломал ногу, едва не погиб. Они бы все равно меня добили… Тут-то король Франциск и проявил участие: мало того что вырвал меня из лап этих негодяев, но еще и дал возможность спокойно трудиться. Благодаря ему я и смог создать эти чудесные, по словам собственной вашей светлости, работы!..
Бенвенуто осекся: ему показалось, что чем больше он хвалит Франциска, тем меньше это нравится Козимо.
– Хорошо, очень хорошо, – холодно сказал герцог. – Но если ты захочешь поработать для меня, я тем паче не останусь в долгу. Уверяю тебя, ты будешь поражен моей щедростью. Кроме того, одна из твоих скульптур могла бы украсить площадь Синьории… как думаешь?
– Светлейший мой государь! – заволновался Бенвенуто. – Что вы говорите! Моя работа? На площади? Там собраны самые изумительные творения нашей школы!.. Скульптуры великого Донателло!.. Величайшего Микеланджело! Если ваша высокая светлость желает мне такой чести, я приложу все старания, чтобы вас удовольствовать! Хотите – мрамор, хотите – бронзу!..
– Бронзу? – задумчиво повторил герцог, словно пробуя слово на вкус. – Что ж, это было бы славно… А сможешь отлить мне Персея? – спросил он, явственно воодушевляясь. – Меч в одной руке, отрубленная голова Медузы – в другой! Сумеешь?
Бенвенуто так сощурился, словно пытался во что-то вглядеться.
– Ваша светлость, это надо пробовать, – в конце концов сказал он. – Благоволите приказать, я поработаю над моделью. Если одобрите…
– Да-да! Именно так!
– …тогда мне понадобятся разного рода условия…
– Об этом не беспокойся, Бенвенуто! – весело отвечал герцог. – Ты просто составишь перечень! Как только подашь ходатайство, я широчайшим образом его удовлетворю!..
Эх, если бы он догадался тогда попросить договор… и в договоре определить все, что ему было нужно…
Но в ту пору ему неоткуда было знать, что герцог Козимо имеет натуру скорее купца, нежели герцога.
И потому он вел себя с его светлостью как с герцогом, а не как с купцом.
2
Ему и правда уж пора было идти, но в самое неподходящее время домашние принялись чуть ли не хватать за пятки.
Сначала Фелиса с необъяснимой воинственностью объявила, что у нее давно кончились хозяйственные деньги. Так что, если Бенвенуто предполагает сегодня прилично ужинать, пусть даст еще.
Бенвенуто с ледяным спокойствием ответил, что тысячу раз просил не требовать денег у него вот так, на ходу, когда он и без ее нелепых наскоков не может толком собраться с мыслями, – а его-то мысли вовсе не о ветчине и луке, как она могла бы догадаться, а о таких вещах, которые в ее куцей головенке и уместиться не смогут!..
– Ах вот как: головенке! – удивилась Фелиса.
Именно! Разве так трудно найти подходящее время?.. Чтобы он мог спокойно разобраться, сколько и на что было потрачено!.. И каким образом на их грошовое хозяйство утекает такая прорва денег?.. В этом случае не возникает затруднений в получении новой суммы, ибо, как она отлично знает, он совсем не скряга, относится к ней с должным уважением и всегда выдает требуемое. А если она думает, наоборот, что он вот так, на ходу, с одной ногой в сапоге, начнет швыряться новыми кошельками, не зная, куда делись прежние, то она очень и очень ошибается.
Вы, хозяин, думаете, что я воровка, скорбно заключила Фелиса. Пусть так, хоть это и обидно. Но все же дорогому ее хозяину следует иметь в виду, что, вообще-то, ей все равно, что про нее думают всякого рода верхогляды, неспособные разобраться в людях и на маковое зерно. Она-то про себя знает, какая она! Она-то знает, что если захочешь вторую такую найти, так только наищешься досыта, а уйдешь несолоно хлебавши!.. Но дело даже и не в этом, а в том, что если хозяин собирается в ужин трескать один сельдерей с огурцами, так пусть вообще ничего не дает, овощей еще дня на три, как-нибудь пропитаются, разве что лучше было бы хотя бы маслицем сырье покропить, да уж что делать, если в кармане ни гроша.
Пока они с ней столь увлекательно препирались и покрикивали, заглянул Антонио с известием, что пегий захромал, а серая совсем уж скоро разродится, так можно ли в повозку взять кого другого?
– Кого еще другого? – возмутился Бенвенуто. – Ты ошалел? Все другие – верховые.
Например, каурого, настаивал Антонио.
Каурого?! Вот еще! Каурого ты мне вечером заседлаешь, он мне свежий будет нужен! А почему захромал?
Не знаю, почему захромал, обиженно отвечал Антонио, надо коновала звать. Может, опять бабка у него… у него два раза в год что-то с левой бабкой.