Живописцы, ваятели, золотых дел мастера – лучшие из тех, кто в ту пору обретался в Риме. Сиенец Джианни… это был главный заводила. Собирались у него чуть ли не через день.
Джианни беспрестанно что-нибудь выдумывал. Как-то постановил, что в следующий раз каждый должен привести свою галку. «Какую галку?» Вот тебе и какую галку. Так он их называл. А кто не приведет, тот будет обязан всей компании ужином.
И что делать? Кто не водил знакомств с непотребными женщинами, был вынужден с немалыми хлопотами раздобывать хоть какую-нибудь. Сам Бенвенуто имел на примете одну красотку. Но в нее вдруг страшно влюбился его тогдашний друг. И пришлось уступить этому сумасброду.
А время шло к назначенному дню, да и какое там время, уже завтра нужно было явиться с галкой.
И ему совершенно не хотелось в лучах своего сияния вводить туда какую-нибудь общипанную воронищу.
А в соседнем дворе жил один юноша лет шестнадцати – сын испанца-медника.
Бенвенуто уже в ту пору приметил: почти всех испанцев зовут Дьего. Этот Дьего был чрезвычайно хорош собой. Строен, очертания головы – Антиной позавидует, цвет лица – куда там персику. Бенвенуто много рисовал его и лепил, отличная была модель. При этом скромен и неприхотлив: ел что попало, одевался как придется, влюблен был только в свою грамматику и не водил знакомств – коротко говоря, идеально подходил для исполнения задуманного.
Бенвенуто попросил его об услуге – Дьего согласился.
Кокетливо смущаясь, служанка помогла юноше нарядиться в роскошное женское платье. Затем Бенвенуто осыпал его драгоценностями. Это были, во-первых, серьги с крупными жемчужинами: два надломленных золотых колечка только сжимали мочки, но выглядели как натуральные сережки в проколотых ушах. На шею – золотые ожерелья с крупными камнями. На пальцы – дорогущие кольца.
Когда он подвел его к большому зеркалу, мальчик чуть не упал в обморок.
Но тут же приосанился и горделиво воскликнул:
– О, неужели эта красавица и в самом деле Дьего?
Джианни жил неподалеку. Они вошли во дворик, и Бенвенуто снял покрывало со своей прекрасной спутницы.
Джианни – а он стоял между Юлио и Франческо – вскрикнул, будто его проткнули железом, повис на них, вынуждая согнуться в поклоне, и повалился на колени, так жалобно взывая о пощаде, словно ему прямо сейчас должны были отрубить голову.
– Смотрите, смотрите, каковы бывают ангелы рая! – вопил он. – И хоть они зовутся ангелами, но видите, видите: среди них есть и ангелицы!
И еще горланил:
Дьего, не будь дурак, совершенно вошел в роль и принялся беззастенчиво пользоваться преимуществами нового положения. Мило смеясь, прелестное создание первым делом подняло десницу, благословив униженного поклонника на папский манер. При этом оно так сладко лепетало нежные слова, что Бенвенуто пробрало морозом – да уж не в самом ли деле парень перевоплотился?
Поднявшись с колен, Джианни возгласил, что папам следует лобызать ноги, а ангелам – щеки, и тут же исполнил означенное намерение.
Получив поцелуй, юноша стыдливо зарделся, что преисполнило его совсем уж чудной прелести…
Много было шума, смеха, художники восхищались красавицами, самой чудной из которых был, конечно же, Дьего, наперебой клялись им в любви и вечной преданности, читали тут же сочиненные сонеты.
Когда подали кушанья, Джианни попросил позволения рассадить гостей по своему усмотрению. Помону (для непосвященных Дьего звался Помоной) он усадил меж двумя другими прелестницами с внутренней стороны стола. Мужчин – с наружной, Бенвенуто напротив Помоны, в самом центре – на том основании, что красота его спутницы заслужила ему великую честь.
Все было прекрасно: на дальней стене нежно красовалось плетенье из живых жасминов, и на его фоне дамы были так хороши, что и не сказать.
Поужинав, принялись за развлечения музыкального характера. Тут неожиданно выяснилось (Бенвенуто и сам не знал), что у его Дьего волшебный голос: поет как райская птица, у него не могло быть соперника, все лишь восхищались. Даже шутливые речи Джианни преисполнились искреннего изумления и уважения к таланту явившейся с Бенвенуто Помоны.
Потом новое дело: Аурелио принялся импровизировать. Он владел своеобразным искусством по любому поводу плести возвышенные, пышные словеса, причем без какой-либо подготовки и сколь угодно долго, так что подчас приходилось останавливать его едва ли не силой, – и вот он принялся восхвалять женщин прямо-таки божественными глаголами.