Подобное было уже проделано в Иллирии и Восточной Панонии, причем там натовской авиации вмешиваться не пришлось — одни предприятия обанкротились сами, другие, представляющие экономический интерес, удалось приватизировать, а третьи попали в руки близких к власти криминальных структур.
Но чтобы поднять в воздух бомбардировщики, Вест Лендс был нужен весомый аргумент, который заткнул бы рты всем противникам силового вмешательства. Такой аргумент нашелся быстро — здесь снова пригодились тактики, с успехом опробованные в Живице, — и назывался он «массовое убийство».
В одном из январских дней 1999 года ФОК устроили серию нападений на посты мизийской полиции в двух муниципалитетах Копродины, убив четырех полицейских. После каждого налета боевики отступали в одно из сел в районе, покинутое местными жителями еще за год до январских событий, где в спокойной обстановке залечивали раны и пополняли боекомплекты.
В ответ на вылазки членов ФОК, мизийские силовики взяли контролируемое бандитами село в плотное кольцо и приготовились зачистить его, но, не успев дойти даже до первого дома, полицейские были встречены шквальным огнем с соседних высот, на которых имелись заранее подготовленные окопы. Ожесточенный бой закончился лишь спустя сутки, при этом нескольким боевикам удалось вырваться из окружения.
На следующий день после боя в село вошла делегация наблюдателей из ООН и Европейского союза, в сопровождении иностранных журналистов. Их встретила группа мирных албанцев, хотя за несколько дней до этого мирных жителей там было не найти, и повела к запорошенным снегом холмам за селом, где им показали несколько десятков трупов, по утверждениям местных, принадлежащих безоружным албанским фермерам, убитым мизийскими полицейскими. Тела были одеты в гражданскую одежду и на головах некоторых из них были заметны пулевые ранения.
Еще до завершения предварительного осмотра места происшествия, глава наблюдателей (он был бывшим вестлендерским дипломатом) назвал случившееся «ужасным зверством» и «деянием, достойным называться преступлением против человечности», добавив, что не сомневается, что мизийские силовые структуры несут ответственность (правда, не уточнив, за что именно они несут ответственность). Уклончивые слова дипломата, эмоциональные репортажи и фотографии мертвых албанцев обошли мировые СМИ в тот же день, как и можно было ожидать, вызывая реакцию осуждения со стороны западной общественности. Мизийцев, к которым сложилось отрицательное отношение еще со времен войны в Живице, снова сделали мировыми злодеями.
Журналисты повторяли фразу «массовое убийство» как какое-то заклинание, упрямо вбивая его в сознание зрителей и читателей, но практически никто из них не пытался выслушать доводы мизийской стороны (все попытки мизийцев сказать что-либо в свою защиту западные дипломаты называли пропагандой) и разобраться, что же на самом деле случилось в селе. А разобраться было в чем.
Во-первых, до приезда иностранных наблюдателей, под покровом ночи, местные албанцы, приехавшие из соседних селений, успели переодеть трупы боевиков в гражданскую одежду и добавили к ним даже изувеченные тела двух мизийских полицейских, убитых за несколько дней до этого у другого села, выдавая их тоже за «простых» фермеров.
Во-вторых, при внимательном осмотре можно было заметить, что входные отверстия на одежде не совпадали с ранами на трупах. По характеру пулевых ранений можно было судить, что в них стреляли с разных направлений и с разного расстояния, что опровергало версию казни. У многих боевиков к тому же были и осколочные ранения, что тоже противоречило показаниям албанских очевидцев.
В-третьих, пулевые ранения в затылках большинства боевиков были получены после смерти, указывая на то, что погибших умышлено, хотели выдать за жертв казни.
На эти несоответствия обратили внимание лишь спустя несколько лет после бомбардировок, — один из патологоанатомов, проводивших вскрытие тел боевиков, в интервью позднее признался, что под давлением вестлендерских дипломатов и представителей Евросоюза часть доклада, в которой сомнению подвергалась версия массового убийства, была вырезана, — но случилось это слишком поздно и мировой общественности уже не было никакого дела до событий в копродинском селе. Никто не признавался во лжи, и никто не собирался за нее отвечать.