Так она думала, пока Дон шел по песчаной дорожке сада, поднимался наверх по скрипучей лестнице. Косметикой Ева с утра не пользовалась, в бюстгальтере не нуждалась вообще. Когда Дон с несвойственной предупредительностью постучал в дверь, Ева была готова: эластичная юбка плотно облегала бедра, синяя футболка оттеняла голубизну глаз.
— Утром ты еще лучше, чем вечером, — сказал Дон. На сгибе его локтя, как лукошко, покачивался второй шлем. — Что ты решила насчет своей работы?
— Пока ничего. Артур укатил с утра пораньше. Честно говоря, это он за меня решает.
— А ты всегда послушная девочка? Всегда слушаешься дядю Артура? Всегда… и во всем?
Ева одернула футболку:
— Ты свинья, Дон, и мысли у тебя грязные. Артур — порядочный человек, он заменил мне отца и мать.
— Ха! — ухмыльнулся Дон. — Заодно мог заменить и любовника. Сколько лет он ошивался за решеткой? В тюрьме на такие вещи смотрят без предрассудков.
— Значит, — коротким движением Ева провела по лицу, и оно закаменело, — тебе там было бы самое место. Артур не такой. Он не был уголовником, ты прекрасно знаешь, его посадили за политику.
— Стоит не хлопать ушами, а уходить за границу вместе с умными людьми, — примирительно сказал Дон. — Был бы сейчас при деньгах и в почете, как мой дед. Кстати, на той неделе он отвалил мне неплохой куш на собственное дело.
— Поздравляю. — Ева насмешливо присела в книксене. — Ты выбрал себе хорошего деда.
— Это дед выбрал правильный путь — на Запад. К чему спорить? У меня есть предложение. Насчет твоей работы.
— Если предложишь печатать на машинке, то…
— Нет, Ева, нет. Зачем портить такую осанку. — Дон сглотнул, кадык дернулся на его толстой шее. — Сейчас съездим, посмотрим мои будущие владения, и ты решишь…
Глаза Дона смотрели в одну точку — на крестик капельного серебра в глубоком вырезе футболки Евы.
10. Предчувствие любви
В классе предполетных указаний пахло мелом и сухой тряпкой. У коричневой доски, похожей на школьную, уже отметились дежурный синоптик и связист, штурман полка и заместитель командира по инженерно-авиационной службе. Завершающее слово держал подполковник Бокай.
— Полеты начинаем в простых метеоусловиях. Но! Солнце — это сушь, сушь — пожар. Поэтому на полигоне не зевать. Высота небольшая. Угловая скорость перемещения относительно ориентиров высокая. При пусках и бомбометании «мазать» запрещено. За каждую сбитую в лесу ветку нам выставят счет в валюте. Взыщу с экипажа…
Бокай поднял руку, пережидая шумок:
— Ладно, до этого пока не дошло. Шучу. Вопросы есть?
Вопрос был один на всех — о ночном подметном письме.
— Будем надеяться, что это просто неудачная шутка, — ответил Вадим. — Надо провести беседу с женщинами: детям лучше не выходить пока за территорию части. На ночь усилим караулы. Еще могу сказать: начальник военной контрразведки Группы войск взял дело на контроль.
В тишине кружилась бобина старомодного ленточного магнитофона. Подполковник Бокай нажал клавишу. Предполетные указания закончены. Начинаются полеты. На душе у командира полка было неспокойно.
Сердце капитана Першилина тоже необъяснимо частило под выгоревшим «комбезом». Костя заново открывал для себя голубизну неба, привольную ширь аэродрома, где такой пьянящий воздух и дорога каждая примета. Вот проехал топливозаправщик, тренькая по бетонным плитам цепочкой, вот желтая собака предупредительно уносит ноги подальше от машин, моторов, антенн.
Полчаса до начала летной смены. Предчувствие полета как предчувствие любви. Табачные крошки недокуренной сигареты на губах…
Сигарету Першилин затоптал далеко от стоянки вертолетов, куда они шагали сейчас по рулежной дорожке вместе с Мельниковым. Пересушенная военторговская «Прима» слишком бойко стреляла искрами. На другие сигареты денег перед получкой не было. Вчера в тире Костя выгреб всю мелочь.
— Ты к Галине все же приглядись, — вспомнил Мельников их неоконченный разговор. — Даже если верно все, что про нее треплют…
— Про меня тоже разное болтают, — пожал плечами Костя. — На каждый роток не накинешь платок. Всех слушать? Был бы человек хороший.
— И я о том, — кивнул Женька. — Тем более, из бывших грешниц получаются самолучшие жены.
Костя промолчал. Насчет грешниц у Женьки опыт был богаче, и то обжегся. Вернувшись из Афганистана, Мельников узнал, что молодая жена не скучала в его отсутствие. Он развелся с таким треском, что едва не вылетел даже из скромного кресла летчика-штурмана. Теперь подробности шумной истории, где фигурировало и сдернутое со стены охотничье ружье, подзабылись. Першилин добился, чтобы его штурману разрешили сдавать на второй класс: по опыту и мастерству Мельникову самое время перебираться в левое кресло командира экипажа.