— Я не поеду, — прошептала Соня, мотая головой.
Да, наш вариант — подхватить Соню, перекинуть ее через плечо, запихнуть в машину и заклеить эти дрожащие губы скотчем, чтобы больше никогда не слышать отказа. Но это был наш вариант до того, как Дима понял, что Соня — та самая причина, что будит его по утрам, убаюкивает по ночам, разжигает аппетит, встряхивает, сбрасывая с плеч тяжелый груз прошлых лет. И именно эта причина заставляет его принимать такие решения и шаги, на которые Дима не осмеливался все прошлые годы своей жизни.
Заставить Соню — это как сжать в кулаке хрупкий стержень, чтобы потом почувствовать, как хрустальной пыльцой разлетается ее самообладание, выдержка, ее смелость и отважность. И порезаться этими осколками, до крови, до сердца, чтобы потом не собрать и не склеить воедино того хрупкого доверия, что есть у Сони к нему сейчас. Поэтому Дима сжал в ладонях холодные тонкие пальцы и проговорил:
— Соня, если ты захочешь уйти после того, как мы приедем на место, то я самолично довезу тебя до работы или домой. В ту же минуту, без лишних вопросов. Обещаю.
Соня молчала. Она колебалась и эти малейшие колебания Дима чувствовал всем телом, словно тростинка мечется на ветру и ветки ее хлещут слабыми листочками, и эти взмахи отдаются в его душе глухими ударами.
Тогда Дима чуть надавил на Соню, сверкнув улыбкой и глазами.
— Вообще-то, кажется я знаю, кто с удовольствием займет твое место в машине. Кое-кто, кто сейчас очень внимательно наблюдает за нами в окно.
Соня не смогла сдержать улыбку. Она не обернулась, но живо представила румяное лицо Линды, с горящими любопытством глазами и улыбкой на розовых губах, прижатое к окну.
— Так что? Или может мне кликнуть Линду? — Дима подмигнул в сторону окна, и Соня выхватила свои пальцы из его обхвата. Дима усмехнулся, увидев такие милые и яркие стрелы, вспыхнувшие в голубых глазах Сони.
— Можете звать кого хотите, — пожала плечиком Соня. Дима наклонился к ней, провел губами по скулам, уткнулся в шею и горячо прошептал:
— Но хочу я только тебя, Софья.
Как? Ну как ему удается так просто и легко сломать, взломать, разрушить и снести к чертям все ее преграды, забыть все обещания и принципы?
— При одном условии, — подняла вверх пальчик Соня и Дима вздернул бровь. — Без рук, без приставаний, без поползновений.
— Та-а-ак, Соня, ну ты буквально выкручиваешь мне яйца, — покачал Дима и Соня засмеялась.
— Поверьте, выкручивать ваши…прибамбасы, это последнее, чего я хочу.
— Зато это первое, чего хочу я̀.
— Да вы садист, господин Львов!
— Ладно, Сонь. Будь по-твоему. Никаких выкручивании яиц.
— Я не то имела ввиду! — топнула ногой раскрасневшаяся Соня, а Дима хмыкнул в ответ:
— А я — то самое. Значит, договорились. Садись в машину. Надо еще к тебе заехать, чтоб одежду сменила, — и распахнул дверь машины для Сони.
— А чем моя одежда не подходит? И вообще, куда мы едем?
Выруливая на дорогу Дима бросил взгляд на ее фигуру, с ног до головы обдав жарким касанием, и проговорил:
— Пока на тебе э̀то, боюсь, я не смогу сдержать обещание.
— Это всего лишь белая рубашка и бежевая юбка, — усмехнулась Соня, поправляю складки на ткани.
— Ты хоть мешок одень, все равно на меня это будет действовать, как на быка красная тряпка, — хмыкнул Дима. — Надень что-нибудь удобное и практичное.
Они заехали к Соне домой. Дима ждал возле подъезда, пока она бегом поскакала в квартиру. Соня пыталась уговорить Диму пождать в машине, но он, как всегда, проигнорировал ее лепет.
Но вот в подъезд Соня его категорически пускать отказалась. На что Дима прикурил сигарету и хмыкнул:
— Ты права. С этим подъездом связано так много теплых воспоминании. Беги, Соня, пять минут тебе, туда и обратно.
Дима курил и цепким взглядом окидывал окружение. Конечно, тут ничего не изменилось. Тот же пробитый асфальт, те же полные мусорные баки, те же подозрительные личности, которые или только встали с постели, или только собираются туда после бурной ночи и не менее бурного утра.
Какого черта Соня тут все еще живет? Она ведь уже получила оплату за уроки. «Неужели спустила все на травку?», хмыкнул про себя Дима. Его напрягало то, что приходится сдерживать себя, свои порывы. Потому что самым главным порывом сейчас, стоя у грязного подъезда и вдыхая исходящие оттуда ароматы, было схватить Соню и увезти из этого района как можно дальше. И как можно ближе к себе…
Дима заботился о сыне, о матери и брате, о родных и близких. Но ни к кому он не испытывал таких собственнических чувств, как к Соне. И каждый ее своенравный поступок или слово вместо того, чтобы оттолкнуть Диму, наоборот будто приманивали его внутреннего зверя, который с осторожностью принюхивается, затем прижимается носом к мягкой раскрытой ладошке Сони.
Запрыгнуть в машину, вдавить педаль в пол, чтоб за полминуты доехать до дома, затем выволочь Алену за волосы — вот каким было желание Димы, когда смущенный Мирон Семёнович рассказал ему о визите Алёны и о ее слезливой истории о неблагодарной Соне.
— Дмитрий, ни в коем случае я не смею вбивать клинья в твои с супругой отношения, — говорил Мирон Семёнович, протирая окуляры очков огромным клетчатым платком. — Меня они совершенно не касаются. Но поступки твоей жены задели Соню, а она для нас с Миленой как внучка родная.
Потом тонкие пальцы Мирона Семёновича водрузили очки на кончик носа, взгляд его похолодел, так же, как и голос, когда он проговорил:
— Что касается Софьи — я не советую тебе, Дмитрий, делать что-либо, что может причинить ей неприятности, либо как-то ее расстроить. Потому что ответ за свои поступки тебе придется держать передо мной.
Напомните-ка Диме, когда ему в последний раз угрожали кровавой расправой за отношения с женщиной? Пра-а-авильно, никогда. Но, несмотря на это, Дима испытал глубокое уважение к пожилому мужчине, который, мягко говоря, о-о-очень сильно уступал ему в физической силе, но при этом твердая убежденность идти до конца за Соню производили впечатление.
— Понял вас, Мирон Семёнович. Спасибо за информацию.
Затем они пожали руки, и вновь Дима удивился твердости хрупких пальцев старика, который смотрел на него не менее твердым взглядам.
Проезжая вдоль набережной, и выглядывая Соню, которая наверняка не успела улизнуть далеко за те пять минут, что Дима задержался у Ирисовых, Дима обдумывал поездку в Токио, приезд матери и понимал, что разбираться с Аленой прямо сейчас чревато плохими последствиями. Поэтому расправу над Алёной пришлось отложить. А что уж говорить о том, что испытал Дима, когда увидел Соню и бледнолицего! Всего планы сгорели в яростном огне, который вспыхнул в его груди, пока Дима на всей скорости подъезжал к целующейся парочке, не замечая, как колеса заезжают на газон…
Вы спросите — почему Дима, с его порывистостью, нетерпимостью, собственническим отношением ко всему что является «его», так легко и просто спускал измены Алёны? Да потому, что он не любил свою жену. Выбор, навязанный Диме в молодости принес самые лучшие плоды, стоит только подумать о Сергее. Но, узнав об измене супруги на празднике сына, Дима был просто оглушен и опустошен ее предательством. И задавался лишь одним вопросом — чего он не додал Алене?
Видимо, той самой любви и недодал.
Когда Соня вышла из подъезда, недокуренная сигарета выпала из ослабевших пальцев Димы. И вовсе не из-за светло-розовых подкороченных джинсов, что обтягивали стройные бедра и длинные ноги словно вторая кожа, и открывали точеные лодыжки. И не из-за белой рубашки, концы которой были повязаны на талии, тем самым выделяя округлость аппетитной груди, что слегка колыхалась при каждом шаге барбариски. Ага, удобно и практично, как же! Конечно, все эти детали отпечатались в мозгу и в паху Димы самыми сочными вкусными буквами. Но он отложил на потом и свой начинающий твердеть член, и свои зудящие пальцы, что тянулись к Соне, чтобы проверить, так ли бархатиста кожа в узкой полоске между рубашкой и джинсами… Дима все это отложил. Потому что еще большим вниманием завладел тот, кто сейчас с самым важным и королевским выражением позы вышагивал рядом с девушкой…