— Софья, ты же понимаешь, зачем нужна была эта, так сказать, персональная выставка, — произнес Вилорий Борисович тихим голосом, глядя на Соню. — Все, что от тебя требуется — это исчезнуть. Поверь, я не дам Диме бросить мою дочь. С алиментами? Да. Но эти алименты — капля в море в сравнении с тем, чем владеет мой зять. Пусть лучше Алена станет богатой вдовой, но никак не разведенкой. А если ты меня не послушаешь, то вырезать всех Львовых для меня будет отдельным удовольствием. Первым под раздачу попадет этот гонд. н — Роман, — процедил Вилорий Борисович, скалясь и проводя языком по передним зубам.
— Какой же вы ублюдок, — прошептала Соня, обнимая себя ледяными пальцами и пытаясь удержать нервную дрожь во всем теле. Пытаясь согреться, что никак не получалось под леденящим взором этого человека.
— Ты не права, Софья, — Вилорий Борисович впечатал каблуком окурок в ковер. — Я хуже, чем ты думаешь. Я — тот, кто может лишить Сергея — отца, Алену — мужа, а тебя — любимого человека.
За окном во всю бушевала и кипела жизнь. Уличные торговцы горланили и зазывали прохожих купить их сладкую кукурузу. Проезжающие мимо автомобили вжимали в клаксоны, требуя их пропустить и нарушая правила. Соседские дети шумно играли в футбол, с воплем радуясь каждому голу.
Но тут, в маленькой комнате, заполненной сигаретным дымом, замерла атмосфера непреодолимости и отчаяния. Тихий плач Сони заполнил комнату. Тяжёлая давящая атмосфера, которая заглушала все сторонние звуки, сосредоточилась только на страданиях Сони. На ее тяжелом прерывистом дыхании, судорожных всхлипах. На ее гулко стучащем сердце, и эти стуки отдавались по всему телу, заставляя Соню дрожать сильнее и сильнее.
— Он вас…убьет, — прохрипела Соня. Голос ее в духоте комнаты звучал, как предсмертное желание умирающего.
— Хм-м-м. Все зависит от тебя, Софья, — развел руками Вилорий Борисович. — Стоит тебе только кинуться к Диме, считай, что ты своими руками нажала на курок и пустила пулю в лоб Роману. А потом и их мамаше. Стоит тебе только дать понять Диме, что тебя вынудили уехать, как этим самым поступком ты накинешь петлю на его шею. Я доходчиво все объясняю? — вкрадчиво спросил он.
А когда Соня не ответила, шокированная и дрожащая от услышанного, Вилорий Борисович вскочил со стула, подошел к ней и схватил за волосы. Соня вскрикнула от боли, когда мужская рука заставила ее встать со стула и посмотреть в перекошенное лицо.
— Я не слышу ответа. Софья. Тебе все понятно?
— Пошел ты, мудак! — процедила Соня, и почувствовала, как все сильнее и сильнее сжимается кулак, в котором мужчина удерживал ее волосы.
Вдруг тяжелая ладонь Вилория Борисовича опустилась на ее скулу хлёсткой пощечиной, и голова Сони почти до хруста откинулась назад. Соня вскрикнула от силы удара.
— Я хочу услышать послушное «да», — прошипел Вилорий Борисович, глядя на Соню полыхающими безумием глазами, еще сильнее стягивая ее волосы. Соня должна была что-то предпринять, пока ее испуганное нутро рвалось и металось внутри.
Соня пронзительно завизжала и с силой оттолкнула мужчину от себя. Вилорий Борисович, не ожидая толчка и визга, ослабил хватку, отступил назад и споткнулся о стул за спиной.
Соня в два шага подскочила к столу, выдвинула ящик и схватила нож.
— Не приближайся ко мне! — взревела она, держа нож перед собой вытянутой рукой. — Не подходи!
Вилорий Борисович удержался за спинку стула, выпрямился и сделал шаг к Соне. Хотя она и была уверена, что готова пустить в ход оружие, но с каждым сантиметром, что мужчина приближался к ей, уверенность Сони таяла. В мужских глазах, которые полыхали бешенством, Соня видела отблески безумия, которое затмевает разум, и поняла, что даже угроза ранения не остановит этого человека.
Тогда Соня взмахнула ножом и полоснула себя по ладони, рассекая кожу до мяса. Кровь хлынула из раны и закапала на пол. Соня не чувствовала боли. Сейчас для нее главным было выжить. Она выставила вперед раскрытую окровавленную ладонь и прошипела:
— У меня ВИЧ! Я тебя заражу, ублюдок ты хренов!
Вилорий Борисович сделал молниеносное движение и ударом выбил нож из ее руки. Соня не успела и вскрикнуть, как мужчина схватил ее за кисть, прижал ее ладонь к своим губам и провел языком по открытой ране, слизывая кровь и пачкая лицо и одежду багряными разводами.
— Не-е-ет! — взвыла Соня, пытаясь отнять руку, но Вилорий Борисович ей этого не позволил. Он обхватил ее за затылок, сжал в кулаке волосы и прошипел прямо в лицо:
— Сука, думаешь, меня этим напугать?! Ты не представляешь, на что я способен, тварина ты такая! Думаешь, меня напугает твоя зараза, а?! — взревел он, пока Соня распахнутыми от испуга глазами смотрела на скалящегося мужчину с кровавыми губами и полыхающими глазами. — Так пусть тебе это будет уроком. Я всегда иду до конца.
Затем отшвырнул Соню так, что она отлетела на пол, ударившись плечом об ножку стола.
Елагин вынул из кармана платок и попытался стереть кровь с лица. Затем плюнул на эту затею и вытащил из портфеля конверт. Бросил его на пол.
— Тут десять штук баксов. И не набивай себе цену, это максимум, чего ты стоишь, — говорил он, собирая бумаги со стола и складывая их в портфель. — Это тебе на билет. В любой конец мира. Дима будет занят завтра, уж я об этом позабочусь, так что форы у тебя до завтрашнего вечера, чтобы исчезнуть из страны. Не разочаруй меня, Софья. И помни, какими картами я могу пойти, — проговорил он, взмахнув портфелем.
С этими словами Вилорий Борисович вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.
А Соня, прижимая окровавленную ноющую руку к груди, съежилась на полу, пока слезы катились из глаз, смешиваясь с кровью, и стекали по бледным щекам.
Глава 22
«Прилетит вдруг волшебник, в голубом вертолёте», тускло звучало в опустошенном мозгу Соньки, пока она влажной тряпкой вытирала кровь с пола.
Ладонь, которую она перевязала бинтом, ныла и пульсировала. Но эта боль была несравнима с той агонией, в которой находилась душа Сони.
Елагин ушел несколько часов назад, а Соне казалось, что какая-то часть его мрачного присутствия осталась в комнате. Темным монстром она летала из угла в угол, доставая до Сони скользкими щупальцами, заставляя ее вздрагивать каждый раз, когда за дверью слышалось шорканье шагов, хлопанье соседней двери, либо громкие голоса за окном.
Соня откинула со лба прилипшие волосы, встала с четверенек и прошла в тесную ванну. Сполоснула под проточной водой тряпку одной рукой, и мутная кроваво — серая вода спиралью исчезала в сливе. Соня смотрела на эти мутные струи, что затягивали и закручивали воду в темную дыру, и ей казалось, что точно так же все ее чувства и ощущения собираются в воронку и поглощаются черной дырой, что высасывает из нее все светлые воспоминания.
Слез не было.
Да и откуда им взяться, если после ухода Елагина Соня еще несколько часов лежала на полу, не в силах подняться, не в силах остановить перехватывающих горло рыдании, не в силах обдумать все, что произошло за те полчаса, что отец Алёны пробыл в ее комнате.
Да и откуда взяться слезам, если после непрекращающейся истерики пришло глухое отчаяние, что разрывало сердце на лохмотья. Набрасывалось острыми клыками, и разгрызало душу на мелкие части, заставляя Соню с тонким скулежом сворачиваться в клубок, прижимая в груди раненную руку.
Да и откуда взяться слезам, когда Соня уже израсходовала все силы на принятие решения.
Решение — серьёзное и молчаливое, пришло к ней степенным шагом, село рядом, приладило волосы растрепанные ледяными пальцами, остудило хладным касанием горящее и дрожащее тело, принесло глухое и тупое безразличие. Решение, что тяжелым неподъемным ожерельем обхватило ее шею, душило и перехватывало вдох, терзало нежную кожу и до костей прожигало плоть, заставляя Соню взвывать от отчаяния. Это самое решение принесло в подарочной коробке, перевязанной алым бантом, самый щедрый дар — боль. Отчаянную, судорожную, раздирающую боль, от которой израненное, не верящее в ужас происходящего, сердце билось теперь медленной пульсацией, слабыми толчками разгоняя леденеющую в венах кровь.