«Не думать, не думать, не думать!», — приказала себе Соня, на автомате выполняя движения непослушными пальцами.
— Это от чего? — вдруг спросил Жанат, и Соня заметила его взгляд на своей перевязанной ладони.
— А, это так… Хлеб резала, — пробормотала Соня, непроизвольно сжимая ладонь, чтобы почувствовать ноющую пульсацию.
Чтобы проверить, может ли она еще чувствовать.
Оказалось, что может. Но легче от этого понимания не становилось.
— А лицом, наверно, мясо разделывала, — безразличным тоном произнес Жанат, и Соня вспыхнула.
— Может и разделывала! Придумала новый способ, знаете ли, прикладываться моськой к разделанной тушке, — прошипела она, наклоняя голову ниже, чтоб локоны прикрыли щеку, на которой красовался синяк, который оставил Елагин. — Видите, как мы с Милой оказались похожи, — продолжала язвить Соня, вымещая на Жанате усталость, страх, боль, отчаяние, беспокойство. За Милу, за Диму, за Сережу. Да за всех, кто ее окружает! — И Милка и я имеем способность вляпываться в ситуации, из которых без синяков не выйти. Видимо, связываемся не с теми людьми! — и вскинула полыхающий взор на мужчину. Как бы там ни было, именно Жанат был повинен в том, что Мила сейчас находится на грани жизни и смерти. Пусть и не прикладывал руку к избиению, все же косвенно был причастен к этому несчастью.
Но Жанат проигнорировал тираду Сони и спросил:
— Тебя кто-то ударил?
— Не важно, — бросила Соня, выжимая губку в тазике с теплой соленой водой.
Они молчали, пока Соня полностью не обтерла безвольное тело Милы. Вызвала медсестру, которая забрала тазик. Вымыла руки, стараясь не намочить повязку на ладони, и обработала руки антисептиком. Подошла к шкафчику с лекарствами и вытащила мазь. Затем обернулась к Жанату, который тоже вымыл руки и вытирал их полотенцем, стоя у койки Милы.
— Теперь вам точно придется выйти, — твердым тоном сказала Соня, разогревая здоровую руку, сжимая и разжимая пальцы. — Я уверена, Мила не захотела бы, чтобы кто-то пялился на ее грудь, как я обрабатываю ссадины на них.
Если она надеялась хоть как-то растормошить и вывести из себя Жаната, то ее попытка не удалась.
Жанат молча повесил полотенце на крючок у раковины. Посмотрел на Соню.
— Ну что? — не выдержала Соня под этим долгим бесстрастным взглядом карих глаз.
— Софья, — тихо поговорил Жанат. — Если тебя кто-нибудь обидел, или у тебя какие-то проблемы, ты можешь рассказать мне, и мы вместе их решим. Хорошо? — спросил он, вздернув темную бровь.
Соня растерялась, не зная, что сказать в ответ. Она не ожидала никакой поддержки или понимания от Жаната, потому что за прошедшие дни они не сказали друг другу и пару полных предложении, если не считать обсуждения состояния Милы.
Все это время они молча выполняли каждый свою функцию, находясь каждый в своей зоне ухода. Соня меняла Миле медицинскую рубашку, протирала губкой ее тело, те участки, к которым не допускала Жаната. Соня стригла ногти подруге, расчесывала и собирала кудрявые каштановые волосы в косичку, чтобы локоны не раздражали кожу. Соня сама меняла постель, и поддерживала чистоту после смены катетера. К подобным процедурам Жанат не был допущен, но зато он помогал передвигать Милу при необходимости, потому что никому из санитаров не было позволено трогать ее без его разрешения. Он массировал Миле мышцы голени и рук, выводя аккуратные мягкие круги на поврежденной коже. Между Жанатом и Соней установилась безмолвная договорённость, что он обрабатывает раны на открытых участках тела, а Соня наносит мазь на то, что скрыто под больничной пижамой. И, не смотря на полную слаженность процедур, Соня до сих пор не смогла понять и узнать Жаната, ни на сантиметр не приблизившись к разгадке его сущности.
И сейчас Жанат смотрит на Соню внимательным взором, и в его глазах нет усмешки, или бахвальства, а есть твердая решимость протянуть руку помощи Соне, хотя она об этом и не просила.
— Спасибо, — проговорила Соня и покачала головой. — У меня все нормально. Уже все нормально. Спасибо.
Жанат молча кивнул, принимая ее ответ. Затем подошел к Миле, и Соня отвернулась к шкафчику, якобы ища что-то внутри. Но она прекрасно знала, что каждый раз, выходя из палаты даже на несколько минут, Жанат прижимался губами сперва к волосам Милы, затем к щеке, потом к губам в легком прикосновении. Это походило на ритуал, который показывал яснее любых слов, как Жанат боится, что, не дай бог, в его отсутствии с Милой что-то случится, а он не успеет попрощаться.
Жанат выпрямился, и постоял несколько секунд у кровати, не сводя взгляда с Милы, затем направился к двери. И только он взялся за ручку, готовый выйти, как Соня окликнула его.
— Жанат.
Он обернулся и вздернул бровь в немом вопросе. Соня заметила, что Жанат не тратит слов впустую. Даже движения его были скупы и четко выверены.
— Я… Я хотела спросить… То, что я переходила границу, покидала штаты… Это как-то регистрируется, так ведь?
— Думаю, да.
— А можно, как-нибудь…Я не знаю…Удалить эти записи, что ли, — с придыханием спросила Соня.
Жанат задумался на несколько секунд, не выказывая удивления или любопытства, не задавая лишних вопросов и Соня была ему за это благодарна.
— Я подумаю, что можно сделать, — бросил Жанат и вышел из палаты.
Соня шумно выдохнула и прикрыла глаза. Она знала, что Дима обязательно кинется ее искать. И зная о его обширных связях и возможностях, Соня боялась, что он запросто сможет выйти на ее след. И тем самым подпишет смертный приговор себе и своим родным.
С момента приезда мозг Сони был заполнен беспокойством за Милу, и Соня максимально постаралась заполнить каждую минуту своего времени ухода за подругой, беспокоилась и молилась за ее скорейшее выздоровление. Соня старалась, насколько возможно, отойти от своих переживаний. Старалась не углубляться в темные мысли, потому что в эти моменты Соня чувствовала, как руки ее опускаются, а ее саму покидает желание что-либо делать.
Но сейчас Мила нуждалась в уходе и заботе, как никто другой. Соня забыла о себе, полностью посвятив себя подруге. Соня могла часами сидеть у кровати подруги, отсчитывая писк кардиоаппарата. Этот звук, прерывистый и нестройный, был созвучен тому стуку, что отстукивало ноющее сердце Сони. И, хотя сейчас Мила находилась на грани жизни и смерти, Соне казалось, что и она сама стоит на краю пропасти, держась за руки с подругой.
Соня смотрела на острые голубые пики, что выводил аппарат, и сжимала в ладони холодную руку Милы, удивляясь хрупкости костей и тонкости пальцев. Пытаясь согреть их, хотя в палате стояла самая комфортная температура, Соня укрывала руки Милы тонкой простыней и прижималась губами, даже сквозь ткань ощущая холод кожи. И в эти моменты с губ Сони срывались молитвы, за жизнь, за спасение, за еще один шанс для жизни, выпрашивая у Бога возможность для Милы выкарабкаться и выжить.
А что же до самой Сони… То, как она себя чувствовала в те моменты, когда в ее усталом мозгу проносились мысли о Диме, были сравнимы с той болью, что пережила Мила, только не в физическом смысле.
Боль внутри стала постоянной спутницей. Просыпалась ли Соня после короткого рваного сна, умывала ли бледное лицо прохладной водой, принимала ли быстрый ледяной душ в соседней палате, которую руководство клиники выделило для Сони. Отпивала ли белыми губами терпкий черный кофе, заедая горьким шоколадом, листала ли медицинские книги, что привозил Семен, помощник Жаната. Боль всегда была в Соне, внутри, поселилась с комфортом и шиком, разгульным пиршеством торжествуя свою победу. Заставляя Соню в десятки раз прочитывать строки в книге, по которым она пробегалась невидящим взором, вся и полностью погруженная в короткие алчные кадры и счастливые моменты.
Там, где был Дима.
Его золотистые глаза, которые горели нежностью и желанием, когда он смотрел на Соню. Его руки, сильные и крепкие, что дарили ей только удовольствие, при этом защищали и оберегали. Родной и вкусный запах, который так любила вдыхать Соня, прижимаясь носом к сильной шее. Или короткие вдохи, что делал Дима, когда склонялся к Соне и заслонял собой весь мир. Его губы — теплые и твердые, алчные и жадные, мягкие и нежные, властные и наглые. Его вкус — терпкий, насыщенный смак из мяты и табака. Его глаза — золотистые и искрящиеся, серьезные и задумчивые, наглые и задорные. Его голос — низкий и грубый, хриплый и нежный, громкий и грозный, ворчливый и добрый.