Вот на этом снимке Соня любуется четким профилем Димы, пока он скользит прищуренным взглядом по каким-то бумажкам во время короткой остановки на красном свете светофора.
А тут Дима наклоняется к Соне, и она даже сейчас осязает под ладонями мускулы на его широкой груди, и кончики ее ледяных пальцев согреваются от прикосновения к любимому телу.
Здесь же, вот на этом снимке, гляньте, Дима входит в нее мощными толчками, удерживая широкими ладонями за талию, вбивается горячим членом так глубоко, что Соня теряет связь с реальностью, и лишь вырываются громкие стоны из саднящего горла, и тело пылает в экстазе, когда Дима изливается в ней, делясь частью себя.
Но вот боль решила, что на сегодня с Сони достаточно. Поэтому она узловатыми пальцами собирает фотоснимки в пачку, вырывает из белых пальцев Сони приятные воспоминания, и вместо счастья и любви вдыхает в легкие стылый воздух, наполненный чернильной тоской и безысходностью, от которой Соня все громче и тоскливее завывает, обнимая колени и прижимая их к груди, стараясь спрятать от боли свое сердце. Но куда там…
Боль уже сжала сердце в корявых пальцах.
Кажется, даже чувствительная и мягкая Мила поверила в игру Сони. Лишь время от времени Соня, слишком сильно уйдя в себя, ловила на себе внимательный взор подруги.
— Сонь, ты в порядке? — спрашивала Мила тихо и осторожно.
— Ой, дорогуша, ну что у меня может быть не в порядке? — усмехалась Соня, лёжа на диванчике, рядом с кушеткой Милы, и попивая мартини. — Я живу на полном обеспечении цербера. Пребываю в одной из самых дорогущих клиник страны, хлещу мартини. Рядом со мной такая красотка, — подмигивание подруге. — Уж кому-кому, а мне грех жаловаться на жизнь.
Тогда Мила протягивала свою тонкую руку, покрытую синяками и утыканную капельницами, и тихо говорила:
— Соня, пожалуйста, если ты хочешь о чем-то поговорить, поделись со мной.
И, глядя в чистые искренние глаза Милы, Соня только-только хотела, как на духу, выложить ей все, что с ней случилось за последние месяцы! Но…
Мила сама нуждалась в уходе и заботе, и находилась под пристальным вниманием врачей. А еще, стоит только Миле узнать тайну Сони, как она тут же кинется к Жанату. А ему и вилы в руки не давай, он и без того похож на выходца из самых черных глубин ада, готовый обрушить свою ярость на голову обидчика. И лишь Миле удавалось хоть как-то раздобрить этого цербера…
Поэтому, в ответ на внимательный взор подруги, Сони лишь отшучивалась:
— Все путем, Милка-шоколадка. Тебе лучше подумать, как ты справишься со своим цербером, когда он тебя до постели дотащит. А то, я смотрю, вы скоро всю клинику сожжете своими пла-а-аменными взорами.
И Мила вновь краснела, хихикала и шутливо кидала в Соню сухие хлопья, что приносили ей на завтрак. А Соне лишь оставалось, что кривить губы в задорной усмешке, сдерживая слова, что клокотали в ноющей груди.
Столица встретила их мелким дождиком и пасмурным небом, непривычные для августа.
— Х…я, а не погода! — простонала Сонька, спрыгивая с короткого трапа и прижимая шляпу к ушам. Заметила, как покраснели кончики ушей Семена при ее выпаде, и ей стало жалко взрослого мужчину.
— Ну, будет вам обижаться, Семен Семеныч. Как вы баб на джаги-джаги раскручиваете с таким-то нравом?
Соня горько усмехнулась, когда услышала злобный рык Жаната и тонкое восклицание Милы за спиной. А ну-ка, где тут папарацци с камерами и поклонники с букетами цветов? Ведь в столицу прибыла сама Софья Климова, самая талантливая актриса нашего времени, которая умеет отличной игрой убедить любую публику в своей беззаботности!
— Придется мне заняться вашим воспитанием, барышня, — проговорил Семён, шагая рядом с Соней, и она взяла его под руку.
— Даже мой папашка не озаботился этим вопросом, вы-то уж точно ничего сделать не сможете.
— Что ж, пора исправлять его ошибки, — теплым голосом ответил Семен. Мозолистые пальцы мужчины сжали ее руку, согревая в теплом обхвате и Соня благодарно улыбнулась доброму Семен Семенычу.
— Залазьте, а то простудите макушку под дождиком.
Соня приподняла широкую полу шляпы, и Семен сгорбился, пытаясь залезть под предложенный козырек.
И хорошо, что Соня могла опереться об руку Семена, потому что ей казалось, что сейчас просто-напросто грохнется на этот мокрый асфальт. Ведь прибытие в столицу имело какой-то зловещий знак для Сони. Ей казалось, что до этого момента она балансировала где-то на грани, между штатами и родиной. И все ей казалось, что есть малейший, хотя бы крохотный, шанс на то, что она может вернуться в Лос-Анджелес. Но сейчас, вышагивая с прямой спиной по взлетной площадке аэродрома, Соне казалось, что каждый шаг, который она делает из последних сил, уносит ее все дальше и дальше от Димы.
Еще один шаг, второй, третий…
На губах широкая улыбка, язык произносит дежурные фразы, разговаривая с Семеном, а глаза… Они не видят ничего.
Только сердце стучит в груди быстрым перестуком, протестуя и воя, требуя, чтобы Соня вернулась обратно, к Диме! Чтобы преодолела одним махом тысячи километров и Тихий океан, что лежат между ними! Чтобы только упасть в раскрытые объятия, почувствовать сильные руки, которые защитят ее от всех невзгод! Ощутить на себе его горящий взгляд!
Вот как сейчас, когда Соне кажется, что она ощущает на себе пристальный взор янтарных глаз. Она, наверно, окончательно чокнулась, раз суматошно ищет глазами любимого, а непослушные губы шепчут заветное «Ди-и-има» …
Но ничего, кроме широкого посадочного поля, маленьких самолётов у ангара и черной низкой машины возле одноэтажного здания аэродрома, Соня не увидела.
Только серое небо над головой, мелкий дождь, что отбивает ритм на заледеневшей коже и прохладный летний ветерок, что срывает с ресниц прозрачные слезы да треплет влажные локоны и легкую ткань голубого платья …
Голубой.
Ей идет этот цвет.
Оттеняет золотистую кожу. А фасон платья — строгий футляр на тонких бретельках, подчеркивает плавные линии девичьей фигуры. Ветер шаловливо играет с легкой тканью, что ластится к стройным бедрам и длинным ногам, по которым сейчас его жадный взор скользит вверх и вниз, а вместо взгляда представляет, как проводит руками по ее нежной коже. А то, что кожа у Сони нежная и сладкая, он знал. Прекрасно помнил ощущение бархата под языком и вкус барбариса, что он слизывал с мягких губ Сони.
Дима задержал дыхание и сцепил зубы, когда мужчина, что вышел из самолета вслед за Соней, залез под ее шляпу и теперь вышагивает рядом с ней. Так близко, как не может себе позволить Дима!
В голове тут же вспыхнули данные, которыми его снабдил брат. Семен, 63 года, разведен. Правая рука и неизменный консильери Жаната Алиева, который, кстати, был той еще темной лошадкой. А вот и господин Алиев, собственной персоной, спускается по трапу с темноволосой кудрявой девушкой на руках. «Мила», понял Дима.
Роман вел Соню с того момента, как нашел в клинике в соседнем городе, ухаживающей за подругой, и до этого момента, как она сошла с частого самолет. И все данные о ее передвижениях сообщались Диме через связного. И Дима впитывал в себя эту информацию, хотя она и не пестрела интересными фактами. Многочасовые дежурства в больнице, там же и завтраки, обеды и ужины. Лишь на короткие часы Соня возвращалась в соседний отель, чтобы передохнуть и сменить одежду. Сколько раз за все эти дни Дима сдерживал себя, чтобы не добраться до Сони, не выбить дверь пинком и не влететь в номер! Чтобы только увидеть! Посмотреть в глаза! Сжать в объятиях!
Но холодный и рассудительный Роман удерживал его от опрометчивых поступков, которые могли завалить всю операцию.
— Дима, сейчас не время, — говорил он в трубку, пока Дима вышагивал в кабинете, словно лев, запертый в клетке. — Операция на конечной стадии. Надо чтобы Елагин встретился с покупателем и передал документы. Вилория нельзя спугнуть. Он и так весь на нервах, творит черт-те что. А если ты сейчас заявишься на сцене, так ещё и за ручку с Соней, кто знает, что сотворит твой бывший тесть.