«Ну и кто тебя просил выбирать супер-строгий, но при этом супер-сексуальный костюм среди вещей Милы?», злилась на себя Соня и поправила пальцами короткие пряди волос, пытаясь привыкнуть к новому образу.
— Я ведь говорил, что у тебя слишком большая голова для короткой стрижки.
Соня замерла.
Время замерло.
Планета остановила свой неспешный бег и все застыло в невесомости от одного только тихого мужского голоса, что прозвучал за спиной.
Соня прикрыла глаза и не двигалась. Все ее тело будто сковало стальными жгутами. Да так сильно сковало, что каждая мышца зазвенела от напряжения, когда Соня почувствовала, как по ее телу проходится горящий взгляд.
Соне не надо было оборачиваться, чтобы знать, КТО сейчас стоит у нее за спиной. И не только потому, что она услышала ЕГО голос, а потому, что только рядом с НИМ и под ЕГО взглядом Соня чувствует себя так, словно с нее медленно снимают одежду. А потом медленно, со смаком, не спеша, сдирают кожу, обнажая не только дрожащее тело, но и вскрывая оболочку, раскрывая бьющееся в конвульсиях нутро, раздевая душу, сдирая с нее слой за слоем всю боль, которой успела покрыться измученная душа, вырывая кусок за куском ту затхлую гнилую паутину, что успела оплести боль вокруг сердца. Снимая все слои, все маски, выскрёбывая толстые слои глины, что успели налипнуть на Соню за прошедшие два месяца, когда она играла не себя, жила не собой, когда лепила на себя чужую маску, чужое тело, заставляла себя быть не тем, кто она есть, а тем, кого хотят видеть.
Но вот сейчас, один лишь голос и горящий взор, что полыхает нетухнущим пламенем, и с Сони враз слетели все маски, а осталось только агонизирующее в страдании сердце, что сразу узнало Диму.
Соня услышала шаги за спиной.
Один, второй, третий…
Все ближе и ближе. И с каждым этим шагом, что приближал к Соне того, по кому она страдала каждое мгновение с момента расставания, от Сони все дальше и дальше убегал, отдалялся, уходил прочь разум и все здравые мысли, оставляя только чувства и ощущения.
Потому что нельзя разумными словами объяснить то, что почувствовала Соня, когда Дима встал за ее спиной, так близко, что она ощущала жар мощного мужского тела. Дима стоял буквально в сантиметре от нее — заставшей, с выпрямленной спиной, и с закрытыми глазами, и этот сантиметр пустого пространства вовсе не был пустым. Он был наполнен вибрацией той жажды, что испытывали Соня и Дима. Это расстояние между мужским и женским телом было так сильно намагничено и диссонировало с окружающим их воздухом, что казалось, будто именно в этой полоске, прямо сейчас, под лучами уходящего солнца, зарождается антиматерия.
Дима поднял руку, и Соне не надо было видеть этого. Она почувствовала это движение до того, как его твердые пальцы прошлись по ее волосам. Слегка касаясь, пропуская сквозь пальцы мягкие платиновые пряди, что в свете горящего алого полудиска солнца отливали всеми оттенками раскалённого серебра.
Затем Дима убрал руку, и Соня поняла, что не дышала даже. И теперь ее дыхание — прерывистое, горячее, срывающееся короткими выдохами с приоткрытых губ, звучало в тиши комнаты, как дыхание измученного вакуумом, одинокого, забытого в космосе скитальца.
— Посмотри на меня, Соня, — тихо сказал Дима.
Но Соня не смогла двинуться. Потому что хотела оттянуть этот момент. Потому что боялась, что не удержится на ногах, когда повернется лицом к Диме, распахнет глаза и столкнётся взором с золотистыми глазами, которые при заходящем солнце полыхнут огненными красками заката, впитав в себя самые сочные и багряные оттенки.
— Я сказал, посмотри на меня, — повторил Дима и Соня вмиг вспомнила, как не любит Дима повторять дважды. И он не повторит свой приказ ещё раз, потому что на третий раз он просто силой заставит Соню повернуться к нему, и посмотреть в глаза. А этого Соня не выдержит. Потому что уже сейчас еле стоит на ногах, что уж говорить том, что с ней будет, если она ощутит на себе его руки, сильные и крепкие, что могли быть как нежными и ласковыми, так и грубыми и наглыми.
Соня медленно повернулась, все еще в закрытыми глазами. Затем открыла их.
Дима.
Ее Дима.
У Сони появилось ощущение, словно она вновь и вновь переживает один из тех несбыточных сновидении, что терзали ее тревожные сны, в которых она видела Диму. И так не хотела просыпаться, чтобы только еще секунду побыть рядом с любимым!
И вот он, стоит перед ней.
Дима.
Соня подняла взор с пуговиц на белой рубашке, к отглаженному воротнику, в раскрытых полах которого виднелась темная шея, к которой Соня так любила прижиматься короткими поцелуями.
Еще выше, по тяжелому подбородку, покрытому светлой щетиной. Наверно, Дима побрился утром, но Соня знала, что к вечеру щетина успевает короткой колючей порослью покрыть подбородок и высокие скулы.
Губы… Те самые высеченные суровые губы, которыми Соня любовалась в их первую встречу, сидя на кухне в особняке у океана. Тогда она думала, как редко эти губы улыбаются. Так же и сейчас Соня подумала, как же редко Дима улыбался, раз вокруг губ залегли такие глубокие складки, и суровые линии рта стали еще непреклоннее.
Прямой нос и высеченные скулы. Да, точно, скулы уже покрыты щетиной, и в самых последних лучах солнца, что через тридцать секунд полностью ляжет за горизонт, эта щетина обрисовала мужественные черты лица, которые за прошедшие два месяца стали еще более тяжелее.
Глаза… Любимые золотистые глаза, которые могут как полыхать огнем страсти, так и темнеть от безудержного гнева, и в которые сейчас Соня вглядывается с отчаянием и пониманием, что если только отведет взор и прервет этот молчаливый разговор, то сердце ее, что трепещет и бьется сумасшедшими конвульсиями в груди, остановится. И никакой укол адреналина ее не оживит.
Потому что вот он — ее адреналин! Вот он, кто способен пробудить ее сердце, оживить его и заставить стучать, когда стучать оно совсем не хочет! Вот он — Дима, ее Дима, ее жизнь, существование без которого нельзя назвать жизнью, а лишь жалким влачением самой себя, сгорбленной под тяжестью масок и костюмов.
— Привет, — прошептала Соня и опустила взгляд ниже, отводя взор. Ей вдруг стало смешно. Ну что еще она может сказать? Чего от нее ждет Дима? Горячих пламенных поцелуев? Крепких объятии? Одурманивающих разум шепота, пока его руки срывают с нее одежду и…
Ведь есть Елагин, из-за которого не только остался шрам на ладони, но и осталось ощущение угрозы. И если Соня думала, что рядом с Димой это ощущение пропадает, что, как раньше, рядом с ним ее охватит чувство защищённости и спокойствия, то теперь, когда Дима так близко, даже ближе чем на расстоянии вытянутой руки… да что там руки! он на расстоянии вдоха от нее! …наоборот, при такой катастрофической близости, Соне чувствовалось, словно черная метка расправы уже ложится на семью Львовых. И, как сказал Елагин, первым под раздачу попадает Роман.
— Как дела? — тихо спросила Соня и сама удивилась тому, что, оказывается, может играть роль. Все еще может играть роль беззаботной, безразличной язвы, которая намертво приклеилась к ней за прошедшие недели. Но Соня боялась, что сегодня будет ее самое последнее выступление под этим ярким сценическим образом.
Дима обхватил Соню за подбородок сильными пальцами и заставил ее поднять голову выше, заставил посмотреть ему в глаза, и Соня задрожала, завибрировала от той силы и властности, что увидела в янтарных глазах Димы, которыми он впился в Соню.
— Никогда больше не смей сбегать от меня, — процедил сквозь зубы Дима, не убирая руки и не отводя взгляда.
— А не то что? Вновь прибежишь за мной? — с ухмылкой спросила Соня. Потому что была зла на Диму! Ужасно зла за то, что он, из-за своей эгоистичности, может погубить не только ее… Да что там ее! Соне уже давно плевать на себя! Он ведь, дурак такой, может погубить и себя и всю свою семью! Боже мой, а может даже и Сергея!