Дима не сказал ни слова. Алена сама тихим мертвым голосом рассказала, что ее отец действительно приезжал в ЭлЭй. Через курьера, который привез ей снотворное, Алена передала отцу досье Софьи. Таблетки Алена выпила именно в том количестве, чтобы не окочуриться раньше времени, но так, чтобы прилично напугать Диму. Вилорий и Алена предполагали, что Дима вновь кинется к жене, чтобы поддержать, помочь ей, только чтобы не ранить Сергея. Только одного эти двое не учли — что Дима уже любил Соню. Так сильно любил, что нашел ее даже в другой стране.
В конце встречи, когда Дима молча выслушал эту историю, Алена попросила бумаги на развод.
— Я все подпишу. Только отпусти меня, — прошептала Алена безжизненным тоном. — Дай мне уйти, Дима, я больше не могу находиться взаперти. Мне ничего от тебя не надо.
— Бумаги ты подпишешь. Но уйдешь только тогда, когда я решу, что тебе пора идти, — холодно ответил Дима.
— А… где Сережа, как он? — спросила Алена вслед Диме, который уже собирался выйти из комнаты.
— У него каникулы. Все нормально, жив, здоров.
— Он… он спрашивал обо мне? — тихо прошелестело за его спиной.
— Каждый день, — процедил Дима и вышел из комнаты, за спиной слыша тонкий, полный скорби, боли и отчаяния плач бывшей жены. Но сердце его не дрогнуло, оно лишь болело за сына, который действительно скучал по матери, очень скучал…
Обо всем этом Дима промолчал. Потому что не хотел тащить в жизнь с Соней то, что осталось в прошлом браке. И именно благодаря тому, что в этот раз ему пришлось запереть дома Алену, приставив к ней охрану и лишив каких-либо способов связи, красивой одежды, кроме больничной формы, деликатесов, кроме простой питательной еды, оставило их развод в тайне ото всех, в том числе и от ее отца. И это самое вело за нос Вилория, который до сих пор думала, что Дима и все Львовы у него в кармане.
Дима заушил окурок о пепельницу и продолжил:
— В общем, пару лет назад Вилорий начал чувствовать, что у него уже конкретно так подгорает. О его темных делах стали говорить, да и долги он брал не у добрых самаритян. Поэтому началась эта свистопляска со сбором досье, и тогда Вилорию аккуратно подсунули те данные, которыми он должен был обладать.
— Значит, все те файлы, что он мне показал, это подделка?
— Они реальные. Ведь мог быть прокол, и Елагин мог получить другие данные из других источников. Так что ему преподнесли на подносе все, что было нужно. Но Вилорий не учел одного.
— И чего же?
— Драматурга, — хмыкнул Дима.
— Кого-кого?
— Ромку нашего, — улыбнулся Дима.
— А почему ты называешь его драматургом? — весело спросила Соня. — Он что, Роман, который пишет романы?
— Нет. Он рисует хорошо.
— А при чем тут…
— Знаешь, в детстве нам было не понять отличия драматурга от художника. Тем более мы, пацаны, которые только и знали, что спорт да футбол, в таких тонкостях не разбирались. В старших классах я нашел наброски Ромки, которые он по глупости забыл на столе, и начал обзывать его драматургом. Всегда дрались из-за этого, — Дима со смехом шлепнул себя по лбу. — Какой я был дурак.
— Да ты что, — восхищенно цокнула языком Соня. — А он ведь у вас моряк… Вот эта судьба! Он же мог стать художником, которого силой отправили на море. И во время неспокойной погоды, он выходит на палубу в одиночестве, и рисует пенные серые волны, накатывающие на борт корабля, и устремляет взгляд вдаль в тоске о не сбывшейся мечте, — мечтательно проговорила Соня. И услышала громкий хохот, и сильное тело под ней затряслось от смеха.
— Ну что смешного? — обиделась Соня. — Я тут тебе такую картину рисую, а ты…
— Да нет, — сквозь смех сдавленно проговорил Дима. — Просто… Слышал бы Ромка, что ты о нем говоришь. Ой, не могу, — вновь взорвался в хохоте Дима.
— А что? Вот и скажу, — вздернула подбородок Соня. — При личной встрече.
— Ага, — кивнул Дима, вытирая выступившие от смеха слезы. — А я посмотрю на его рожу в этот момент, — очередной смех, к которому присоединилась и Соня.
Потом, когда они успокоились, Дима проговорил, глядя на Соню смеющимися глазами:
— Ромка у нас с детства в море хотел, болел этим. А рисование это так, хобби. Мать рассказывала, что батя его с полугода начал учить плавать.
— Да ты что! Представляю, как Вероника Степановна отреагировала на это, — тихо засмеялась Соня.
— Ну, мать у нас хоть с характером, с батей редко когда решалась спорить, — и тихо проговорил: — Жили они всю жизнь душа в душу.
— А в каком возрасте твой отец… я имею в виду, его не стало? Прости, я … Мне…
— Он умер, когда мне было двадцать, — ровным тоном ответил Дима и вздохнул: — Жаль, внука не успел на руках подержать.
— Как это печально и ужасно! Вы с Ромой были так молоды. А бедная Вероника Степановна! — выдохнула Соня. Грудь ее сдавило от скорби и печали, когда она представила боль женского сердца от потери любимого.
— Да, матери было тяжело, — вздохнул Дима. — Потом, через несколько лет, я намекал матери, что мы не против, если он с кем-нибудь, может встретится. Ну, или как там у них бывает…
— У кого, у них? — с улыбкой спросила Соня, глядя на смущённого Диму. — У мужичин и женщин?
— Боже, Соня, не заставляй меня об этом думать, — со сдавленным смешком ответил Дима, закрывая лицо ладонью.
— Я видела фото Вероники Степановны в молодости. Такая красивая… И все еще очень красивая.
— Да. Но она и слышать ничего не хотела. Посвятила себя нам с Ромкой. Говорила, что ей хватает нас, двух оболтусов, за которыми ей приходится следить, — усмехнулся Дима, и взгляд его потеплел.
Они помолчали, переваривая все, что услышали и рассказали. Потом Соня приподнялась и посмотрела на Диму.
— Дим, а как же Елагин? Вдруг он узнает, что я была сегодня тут?
— Соня, — Дима погладил ее по щеке. — Во-первых, Елагину сейчас так зажали яйца, что ему точно не до нас. Во-вторых, теперь, когда ты рядом, мне уже плевать. На Елагина, и на всех остальных. Главное, что я тебя нашел, Соня.
Затем поцеловал ее глубоким медленным поцелуем, вкладывая всю свою любовь и тоску.
Они целовались долго и медленно, наслаждаясь друг другом, наконец-то встреченные после стольких дней и ночей, наполненных тоской и страданием. По мере того, как продолжался поцелуй, они чувствовали, как начинает разгораться пламя страсти, что они хранили и берегли друг для друга. Вот только, если Соня думала, что больше никогда и никому не будет принадлежать, то Дима-то точно знал, что найдет любимую, и все время разлуки рисовал в голове такие чувственные картины, что стояк его мучал чуть ли не круглосуточно. И теперь он жаждал реализации каждой из фантазии.
Дима перекатился так, чтобы Соня оказалась лежащей на спине, а он сам сверху. Не прерывая поцелуя, Дима начал расстегивать пуговицы на пиджаке Сони, уже второй раз за вечер. Но теперь им не было нужды торопиться. Дима смаковал каждый сантиметр тела Сони, которое открывалось его глазам. Расстегнул пиджак и спустил его с плеч. Соня приподнялась, помогая стянуть рукава, и Дима отбросил ткань прочь. Он смотрел на грудь Сони, которая заходилась от учащенного дыхания, видел острые коричневые соски, которые явно и темно проступали под тонким кружевом лифчика. Член его встал с самого начала прелюдии, и Дима стянул с себя трусы, которые надел, прежде чем рухнуть на диван, утащив за собой Соню.
Соня смотрела на Диму, и вновь у нее появлялось впечатление, словно она видит впервые его нагое тело. Настолько Соня не могла налюбоваться Димой. Свет из бра падал мужчине со спины, очерчивая мощный силуэт, который словно заслонял собой весь мир. Так ведь Дима и стал для Сони всем миром. Настолько он заполнил собой сердце, душу, мысли и разум, что теперь Соня знала, что ни за что не сможет пережить, если их разлучат снова.
Дима медленным движением снял с Сони юбку, и она приподняла бедра, помогая ему. Дыхание Димы перехватило и член возбужденно дернулся от вида Сони в лифчике, чулках и без трусиков, которые, кстати, все еще лежали в кармане его брюк. Дима смотрел на тело, которое для него было любимым, а потому совершенным. Не смотря на то, что из-за стресса Соня похудела, Дима все еще жаждал ее. Плечи Сони стали острее, а ключицы выпирали сильнее, как и талия, которая стала тоньше, как и стройные бедра. Но эти черты вовсе не портили совершенства Сони, а делали его невесомее и утончённее. Дима не мог налюбоваться плавными линиями, что красивыми росчерками выделяли упругую налившуюся грудь, с которой Дима, не спеша, с удовольствием, снял бюстгальтер, освобождая их для своего взора. Взгляд его перехватил талию, такую тонкую и хрупкую, словно Дима мог сжать ее пальцами и полностью обхватить. Стройные бедра, которые Дима раздвинул и устроился между ними, тут же обхватили его за талию.