Она оседает на кровать. Целая мучительная минута проходит в гробовом молчании.
— Я… Я не… — Ее глаза смотрят на листки бумаги на полу.
Я ничего не могу сказать. Не могу протянуть руку, коснуться ее и ответить, что тоже люблю ее.
Поэтому я опускаю голову и жду хлопка двери, означающего ее уход.
Но дверь не хлопает. Вместо этого Фрэнни говорит:
— Итак, в чем дело? Тебе нужно вернуться?
Я поднимаю голову и почти смеюсь. Из всех вещей, о которых она могла спросить…
— В конце концов.
Она поднимает с пола рубашку и натягивает ее, потом смотрит на меня.
— Я знала, что ты уйдешь.
Я пораженно качаю головой.
— Это все, что тебя волнует? О, грех Сатаны, я демон, Фрэнни. Ты должна мечтать о том, чтобы я ушел.
— Отлично, — говорит она, заталкивая книгу в сумку. Я вижу, как дрожат ее руки. — Я избавлю тебя от неприятностей, — огрызается она.
Фрэнни закидывает сумку на плечо и осматривает пол, заставляя мои внутренности переворачиваться.
— Черт побери! — кричит она в отчаянии. — Где мои вьетнамки?
Я наклоняюсь и протягиваю их ей.
Фрэнни выхватывает их из моей руки. И тут она колеблется, глядя на мои рога. Она начинает поднимать руку.
— Могу я?.. — Но потом она роняет ее и трясет головой, словно пытаясь очистить ее.
— Что? — Я слышу надежду в своем голосе и призираю себя за это еще больше.
— Ничего. — Фрэнни направляется к двери. Но прежде чем доходит до нее, оборачивается и смотрит мне в глаза, глубоко вдыхая. — Итак, теперь, когда я знаю, кто ты… Я попаду в Ад за то, что влюбилась в тебя? — Неуверенная улыбка появляется на ее губах, пока она вытирает слезы с щек тыльной стороной ладони.
И вдруг теплый шоколад побеждает черный перец. На секунду мое сердце замирает… Не могу поверить, она знает, кто я на самом деле, и все равно любит меня.
Но затем действительность накрывает меня с головой.
— Фрэнни, нет… Это неправильно, — стону я. Я вновь позволяю коленям подкоситься и сползаю по стене, пряча лицо в ладонях. Она не должна по-прежнему любить меня. Это все закончится очень плохо.
Она идет обратно, кидая свою сумку на пол, и садится на краешек кровати.
— Ты вообще когда-нибудь заботился обо мне?
Я поднимаю голову и сморю на нее. Я знаю, что должен ответить, и мой рот открывается, готовясь произнести «нет». Но вместо этого я слышу очень мягкое «да», срывающееся с моих губ. И это выводит меня из ступора. Я вскакиваю на ноги и вкладываю весь оставшийся в моем серном сердце лед в свои слова:
— Я имею в виду, нет. Я просто делал свою работу.
— Я тебе не верю, — говорит она, и по ее лицу видно, что это действительно так.
Она должна кричать. Бежать. Все, что угодно, только не это. Я оборачиваюсь, исторгая рык… и замечаю свое отражение в зеркале ванной.
Что за Черт?!
Я подхожу к зеркалу и смотрю на себя, усерднее пытаясь отодвинуть человеческую форму. Когда ничего не меняется, я возвращаюсь к ней.
— Фрэнни, посмотри на меня и скажи мне точно, что ты видишь. Что изменилось?
— Ну… рожки — это что-то новенькое, и твои глаза полыхают немного больше обычного. И я совсем не хочу этого говорить, но ты воняешь. — Она кривится и зажимает нос. — Ты можешь отключить эти тухлые яйца? Корица мне нравится больше.
— И все?
— А что, должно быть еще что-то?
Хвост… копыта… клыки…
— Ну… да.
— И что?
— Ничего. — Я хватаю свою футболку с пола и одеваю ее. — Нам надо ехать.
Глава 17. Ради всего святого!
Мы бежим под дождем, моя ладонь в его руке, он ведет меня к своей машине. Спрашивать страшно, но я все же решаюсь:
— Куда мы едем?
— Есть только один человек… и я просто использую этот термин… который может знать, что, Черт возьми, происходит, — говорит он, заводя машину.
Поскольку Люк едет с сумасшедшей скоростью, когда мы добираемся до дома Гейба, все лобовое стекло заляпано, а дождь все сильнее стучит, словно куча маленьких молоточков, по крыше машины.
И все это время, единственное, о чем я размышляю, — как я призналась ему в любви.
О чем я думала?
Он демон. Я все еще не до конца понимаю, что это значит. Но у него были рожки.
И я сказала ему, что люблю его.
О Боже! Зачем я вообще это сделала?
Я же не люблю его, правильно?
Нет.
Любви не существует.
Как и демонов…
Я смотрю на Люка, когда он выключает двигатель и поворачивается ко мне. Я боюсь его, но самое смешное, что мой страх не имеет ничего общего с тем, что он не человек.