Мы смеемся, и какое-то время мне кажется, будто кроме нас и этих мотыльков, парящих под фонариком, нет никого. Но затем я снова вспоминаю о блокноте.
— Я просто не хочу, чтобы их видели… вот и всё.
— Так значит, это всё-таки эскизы? — мой взгляд загорается, а она кивает. — Но почему? Боишься критики?
Арина молчит, видимо, о чем-то упорно размышляя, а затем пожимает плечами.
— Не знаю. Не могу, и все. Это же просто хобби.
— Знаешь, что делала моя мама, когда ей было тринадцать? Она записывала на магнитофон свои песни. И никому их не включала, прятала в своей комнате под матрасом. А как-то бабуля, её мама, затеяла ремонт, из комнаты выносилось все. И кассета случайно выпала из матраса. Бабуля работала в школе, отнесла кассету к себе на работу, включила её там. Дала послушать учительнице музыки, конечно, все в тайне от мамы. А музычке понравилось. На следующий день она позвала маму к себе в кабинет и рассказала, что слушала кассету, что ей понравилось, но, правда, есть пара моментов, с которыми надо работать, предложила ей остаться пару раз после уроков и позаниматься. Мама говорила, что чуть со стыда не сгорела, неделю не разговаривала с бабулей. Но на занятие к музычке все же пришла. Теперь ее песни звучат во многих странах.
Когда я заканчиваю свой рассказ, Арина смотрит на свои руки. Не знаю, почему мне захотелось поделиться с ней, но кажется, это именно то, что ей нужно услышать.
— Значит, мои работы должны оказаться в нужных руках?
— Значит, что не нужно бояться, если они вдруг окажутся в нужных руках. А лучше без «вдруг».
— Ну, ты не дизайнер и не архитектор, — она усмехается. — Ты не сможешь меня раскритиковать. Так, как я этого заслуживаю.
— И? Это повод прятать свои работы?
Она так мило волнуется, что взгляд у меня постоянно падает на её розовые губы. Арина постоянно облизывает их, и я вспоминаю, какими мягкими они были, когда коснулись моей щеки.
Тряхнув головой, я выкидываю из головы все лишнее и растягиваю свои губы в фирменной улыбке. И тут взгляд Арины соскальзывает с моих глаз чуть ниже.
Я еле держу себя в руках.
Успокойся, Соколов.
— В общем, не буду я ничего показывать, — настаивает она.
Представь, что ты на поле и тебе предстоит пробить самый решающий пенальти. Выдохни и ни о чем не думай.
— Хотя, это работа для группового проекта, так что как минимум весь класс и учитель это увидят... — Арина продолжает болтать сама с собой, а я не могу оторвать взгляд от её губ.
В теле разливается слабость. Пенальти. Просто думай о пенальти.
— Надеюсь, учитель по обществу в дизайне ничего не понимает, — она скользит языком по нижней губе, и мне окончательно срывает крышу.
Я не знаю, что мной управляет, когда я хватаю Арину за подбородок и впиваюсь в её губы поцелуем. Теперь это не пенальти, это чертов гол, о котором я зачем-то так много думал. Сначала Арина не реагирует, и в сознании уже вспыхивает ненавистная желтая карточка и перспектива пожизненного удаления с поля, но затем она вдруг придвигается ближе, несмело отвечая на мой поцелуй. Ее губы мягкие, со вкусом апельсинового блеска, и, целуя её, я будто снова оказываюсь в дурацкой диснеевской сказке. Все приторно хорошо, и это не бесит, мне хочется здесь задержаться, черт, хочу целовать её бесконечно. А в теле такая приятная дрожь. Вот бы этот момент не заканчивался. Но по закону подлости, где-то рядом трескает ветка, и мы отрываемся друг от друга, поворачиваясь к источнику звука.
Прямо перед нами стоит Варя. Ее глаза заполнены слезами, губы дрожат, и она держит ладонь на груди, отворачиваясь от нас. Все указывает на то, что она видела наш поцелуй. А еще на то, что ей это вряд ли понравилось. Вот только мне все равно. Я улыбаюсь, как идиот, и не могу погасить улыбку даже тогда, когда Арина встает с песка.
— Варя, это не то…
— Да идите вы! — махнув рукой, Солнцева вдруг подрывается и убегает в сторону костра.
Всего на секунду Арина оборачивается ко мне и, смерив меня растерянным взглядом, убегает вслед за подругой. Диснеевская сказка превращается в сериал по «России-1». Я вздыхаю, прислонившись макушкой к стволу дерева, и улыбаюсь, как идиот. Губы горят. Вот же придурок. Ты только что все здорово усложнил.
— Варь, да постой ты! — слышу я голос Арины и прикрываю глаза.
— Отвали!
Можно было бы, конечно, и вмешаться, но что я могу сделать? Варя давно в меня влюблена, едва не с начальных классов, но это же не моя проблема. Я ни разу не дал ей повода решить, что это может быть взаимно.
Правда, я какого-то хрена даю эти поводы Арине.
Усмехнувшись своим мыслям, я кладу ладонь на землю и вдруг нащупываю её драгоценный блокнот. Взгляд тут же вспыхивает любопытством, в душе клокочет пламя. Ни секунды не раздумывая, я открываю первую страницу и сразу же попадаю в сад — вернее, в его эскиз. Арина права, я ничего не смыслю в дизайне, но отличить хороший рисунок от плохого могу. Здесь каждая черточка выверена, каждый штрих сделан с такой ответственностью, будто этот эскиз вот-вот отправится к самому привередливому заказчику. Её работы завораживают, пока я листаю блокнот, жадно вбирая взглядом каждую деталь.