Я замираю, не зная, как реагировать, боясь даже порадоваться. Моё тело немеет, но на кончике языка уже ощущается эта сладость сбывшейся мечты. Что я могу думать обо всем этом?
Лишь то, что я идиот, который все разрушил, поддавшись своим предрассудкам насчёт отца.
Выходит, он не стал мешать мне попасть в «Легион»?
Я перевожу на него взгляд и, поджав губы, благодарно киваю. Впервые я вижу в его глазах гордость. Не знаю, гордость ли это за меня или что-то другое, но сейчас я благодарен ему как никогда. Я так не хотел ехать в Италию, так не хотел бросать свою жизнь здесь. Неужели у меня появился шанс остаться в Москве и строить свою футбольную карьеру в команде мечты?
Оглядываю раздевалку и парней, которые не слишком разделяют мою радость, и в досаде поджимаю губы.
Я чертовски облажался перед Ариной и Максом.
***
Вечеринка по случаю успешных для многих отборочных начиналась в восемь. В десять двадцать я спускался вниз по улице, слушая доносящиеся из динамика трехэтажные тирады своей мамы о том, что в Италии меня бы ждала по-настоящему звёздная жизнь.
Какой же чушью я занимался вместо того, чтобы искать Арину. Плевать я хотел на эту вечеринку, на счастливое опьянение от своей личной победы, на эту бесконечную очередь из поздравлений. Я хотел лишь найти Арину и все исправить. Вот, что было бы настоящей победой. Мне хотелось, чтобы она меня поняла, но я и сам себя не до конца понимал. Почему я так поступил? Как я это ей объясню? Я просто был мудаком, мне было приятно, что она создала меня и все эти свидания со мной в игре. Это заставило мою самооценку подлететь, и дальше я просто не мог остановиться. Пока не понял, что и сам начинаю влюбляться в неё.
Пожалуй, только такая версия была самой правильной. Потому что была правдивой. Вот только Арина явно не хотела ничего слышать обо мне. Её не было дома, она не брала трубки, Варя назвала меня козлом, а Степа кинул в чёрный список. С кем ещё она общалась? Про Макса не хочу даже думать. Он простит меня только после Арины. Но она... она, кажется, не простит никогда.
И вот, когда я уже почти отчаялся, в голову мне забрела одна безумная мысль. Умная мышь будет прятаться в логове кота.
Так я и отправился в свое «логово», попутно выслушивая сокрушения матери об отмене моей поездки в Италию.
— Ты бы учился в лучшей академии! Сынок, ты же знаешь, твой отец не даст тебе покоя...
— Мам, — я вздыхаю, останавливаясь, чтобы бросить взгляд на усыпанное звездами небо. — С отцом все будет в порядке. Мы поговорили. Он сказал, что гордится мной и примет любое моё решение.
Если честно, я до сих пор не могу поверить, что впервые за долгое время у нас с ним состоялся по-настоящему адекватный и искренний разговор. Это случилось уже дома — он похлопал меня по плечу и сказал, что когда увидел мою игру, то понял, что это не его труды вложены в мою технику. А значит, не ему купаться в лучах моей славы. Звучало это конечно не слишком правдоподобно — думаю, наговорить тренерам гадостей или просто сказать, что я уже согласился играть в его команде, ему не позволила совесть. Так или иначе, исход один — я остаюсь в Москве, сдаю ЕГЭ, готовлюсь к осенним сборам в «Легионе» и поступаю в универ.
А если в этот план войдёт ещё и Арина, я буду на седьмом небе от счастья.
— Я бы не стала так слепо верить твоему отцу, — мама продолжает стоять на своём. Я уже почти подхожу к своему месту, а она все причитает: — Пойми, Антон, сегодня папа позволяет тебе играть в команде соперника, а завтра опять ставит жёсткие ультиматумы. Не проще ли жить со мной, в абсолютной свободе? Хочешь — поступай в академию, занимайся футболом. Не хочешь — валяйся весь день на вилле, ходи на свидания, только будь рядом, сыночек, я так соскучилась...
— Я приеду в июле, мам, — быстро говорю я, заметив крохотный огонёк на крыше заброшенного коттеджа. Этот же огонёк загорается у меня в душе тёплым пламенем. — Мне пора. Люблю тебя.
— И я тебя. Подумай обо всем, хорошо?
— Уже подумал, мам. Спокойной ночи.
Убрав телефон в карман худи, я пробираюсь через щель в заборе и прохожу по узкой тропинке, ведущей к коттеджу. Снова останавливаюсь, вглядываясь в это едва заметное свечение, и улыбаюсь — я не ошибся. Это она.
Стараюсь пробраться на второй этаж как можно тише, чтобы её не напугать, и когда уже оказываюсь на крыше, то замираю, почти не дыша. Арина сидит спиной ко мне, держа в одной руке фонарик, а в другой — свой альбом. Вокруг настолько тихо, что слышно только, как грифель её карандаша царапает бумагу и как поют лягушки на болоте. Сглотнув и приготовившись к любому исходу этого разговора, я прокашливаюсь.