- Предприятие, на котором ты работаешь, - говорит он, - это фабрика по производству мусора. Каждый леденец – это новый фантик, который переживет и конфету, и того, кто ее съест, и его детей, и внуков. Пластик – это лютая боль, до борьбы с которой наша страна нескоро дозреет.
Он рассказывает, что на нашем острове был бы маленький водопад, в котором мы купались бы голыми, а входным билетом для желающих погостить была бы хорошая песня под гитару, или красивый рисунок на песке. Или умение разводить огонь трением.
- Ты быстро заскучаешь на острове, - говорю я, - на одном месте. Даже со мной.
- Конечно, - подтверждает он. – Это пристанище на пару недель. А потом мы отправимся в какое-нибудь другое место. Я до сих пор не был в Непале.
Он рассказывает что-то еще, а я дремлю на его плече. Мне не слишком важно, что именно он говорит. Если вдруг станет важно, я смогу прочитать все на странице Человека-невидимки.
Я собиралась проштудировать опус Инвизибла после поездки в город, но как-то не складывается. День был насыщенный – с катком, кино, долгим топтанием праздничных улиц и концертом под занавес. Теперь мы лежим на разложенном старом диване, и нам хорошо. Свет выключен, шторы не задернуты. У нас две елки и десять свечей. Бумажная цепочка порвалась там, где Егор задел ее головой, и два свободных хвоста болтаются низко над полом. Если бы у нас был кот, он бы весь избесился. Мы лежим на диване и целуемся. Я предполагаю, что сегодня Егор будет спать не на раскладушке. Нам хорошо.
Утро. О, ужас, как же я зла! Я как обласканная птица в райском заповеднике! Здесь есть теплое одеяло, теплые руки и ноги, и теплое туловище. Здесь есть теплое дыхание, и волосы, пахнущие моим шампунем. И я должна вылезать отсюда, пялить на себя свитер и джинсы на флисе, грузиться в электричку? Зачем? Кому это вообще надо? Я знаю, чем мы сегодня будем дружно заниматься коллективом. Будем торчать в комнатушке для чаепитий, и ныть о том, что придется торчать здесь завтра. А завтра мы все накатим винца с утреца (потому что к новогодней ночи надобно начинать готовится с утра), подобреем, повеселеем, и кому-нибудь обязательно не захочется ехать домой, потому что дома пусто и бестолково, и новогодних чудес ждать уже не умеешь.
Осторожно вылезаю из-под одеяла, рук и ног (все – очень теплое), на цыпочках выбираюсь из комнаты. Егор дрыхнет так же добротно, как треплется – мои сборы (аккуратные, впрочем) его не тревожат. Касаюсь губами его теплых губ - очень бережно. Оставляю ему ключ от квартиры и записку с поручением разрисовать зеркала, и ухожу в жестокую морозную темноту. Туда, где меня ждет рогатый стальной монстр с горящими глазами, и табличками «не курить» в тамбурах.
Рабочий день полон суеты, но все равно тянется медленно. Я занимаюсь всякой ерундой, улыбаюсь непонятно чему, бестолковлюсь на ровном месте. Верандревна умиротворена и человеколюбива, как будто не стала ждать завтрашнего утра, и накатила винца сегодняшним. Олька из бухгалтерии подарила мне символический копеечный брелочек-снегурочку. Серьезный дядька Марат – менеджер по развитию – принес мне коробку конфет с миндалем.
Это очень странный день. Он одновременно муторный и легкий. Досаждающий и певучий. Я и бестолковлюсь, и не печалюсь из-за того. И подгоняю время, и наслаждаюсь моментом. И рвусь домой, и хочу оттянуть вечер, потому что дома меня ждут, и мне хочется, чтобы там потомились… Я и скачу в нетерпении, и хочу потомиться сама.
Вечером я вспоминаю о необходимости иметь мандарины, и покупаю их. Несу их домой, размахивая пакетом – так, что чуть не выпускаю из ладони однажды, чуть не отправляю в полет.
В квартире – радость. Тепло и пахнет хвоей. Живые еловые ветви стоят в большой вазе на столе, а рядом – карандашный рисунок, портрет. Девушка очень похожа на меня (и я определенно узнаю фотку с заставки ноутбука, послужившую натурщицей), но она намного симпатичнее. И я понимаю, что Егор украсил ее не чтобы польстить – он на самом деле видит меня такой. Потому что влюблен. Бумажная гирлянда склеена колечком, она больше не стремится к полу хвостами. Зеркала в комнате и ванной – в рамах из волшебных морозных узоров. На кухне – ужин в виде запечной рыбы (он умеет готовить – каков молодец!). Здесь фрукты и бутылка красного сухого вина, столь любимого мною. Квартира ждала меня и дождалась, но Егора в ней нет, как нет его потрепанного рюкзака и красной ушанки.
Я употребляю рыбу и жду. Зажигаю елку и свечи, и жду. Час, полтора, два. Теряя терпение, берусь за телефон (где фоном моя фотография в зеленом купальнике), звоню, и не дозваниваюсь. Номер Егора недоступен.
Выхожу на балкон.
- Привет, Геннадий, - говорю соседу, перегибаясь через перила и перегородку.
Он стоит в майке, и выглядит лучше, чем всегда.
- Ты чего это такой красивый? – спрашиваю с подозрением.
Он загадочно улыбается.
- Не видел под подъездом вихляющегося парня в ушанке? – спрашиваю зачем-то.
- Видел, - хрипит он в ответ. – Уходил, приходил, а дальше не знаю.
Я киваю ему, и понимаю, почему он сегодня красивый. Чубчика нет. Он сбрил остатки волос с головы, и теперь полностью лысый. Так намного лучше. Я вручаю ему мандарин, и ухожу с балкона. Телефон Егора опять не отвечает, и я решаю больше не звонить.
Я открываю вино, и пью из бутылки, попутно идя на страницу Инвизибла. Там – обновление от тридцатого, сегодняшнего числа, и мне кажется, что я не сомневалась в этом. В тексте герой на вечерней набережной дожидается героиню, и они отдаются страсти на пляже. Я смеюсь непонятно над чем, хлебая вино из горлышка. Я почему-то знаю, что он не придет. Что он вернулся к своей Алисе. Что у нее, наверное, кожа атласнее, глаза шоколаднее, и соски меньше. И я понимаю почему-то, что ненавижу Алису, и желаю ей захлебнуться в волнах. И что если Invisible Man снова бросит писать, и его персонаж-страдалец явится ко мне со своими марионетка-стайл-суставами и красными варежками, со своими воспоминаниями и мечтами, со своими рисунками и подарками, я пошлю его так многоэтажно, что он укатится в «Войну и мир».
Я смеюсь над чем-то, и хлебаю из горлышка. Хлебаю жадно, чтобы выхлебать побольше, и швыряю бутылку в расписное зеркало. Мгновенный звучный ливень осколков и всплесков оседает на пол. Елка и свечи красиво отражаются в осколочной луже.
========== 4. ==========
Злющая, как тысяча чертей, волокусь на работу. Вот не поздравляйте меня никто с наступающим, не дарите брелочки и конфеты. Охранник на входе, не смей мне улыбаться. Люди в лифте, если вы будете радостно щебетать и хихикать, я выковырну из сумки парфюм, и щедро побрызгаюсь. Димочка, если ты с порога расскажешь мне пошлый анекдот, я тебе на спину плюну. Принтер, если ты опять будешь тупить и глючить, я тебя стряхну ногой с тумбы, и скажу, что так и было.
Наша компашка вместо стандартного кофе кушает шампанское. В крошечную комнатку набились, как в банку шпрот, ласкают ладошками одноразовые стаканчики. У некоторых мишура вокруг шеи, у некоторых колпак Санта-Клауса на голове. У Димочки наклейка в форме красных губ-вареников на заднице (тьфу, блин). Серьезный дядечка Марат отсутствует – небось у них с начальницей приватное шампанское в ее кабинете. Кто-то сует мне стаканчик с пузырьками, кто-то кидает в морду серпантин. Мне кажется, что я сейчас заплачу. Опрокидываю стаканчик, как будто там водка, и быстро ухожу. Сегодня весь день будет состоять из этих стаканчиков – у них всех. А я пойду, посижу в кабинке туалета. Там заплакать – не катастрофа.