Принтер тупит и глючит. То с компьютером у него связи нет, то с бумагой, то фиг пойми что происходит вообще. У него уже каникулы, возможно. Кидаю свои файлы на флешку, иду к соседям-дизайнерам. Дима восседает на столе в короне из мишуры, и, покатываясь, рассказывает коллегам чудовищно смешную историю. Коллеги, покатываясь, слушают. Я размахиваю флешкой, как знаменем, не решаясь вклиниться своим скромным звуком в их громовой звук. Дима машет рукой в сторону пустующего компьютера Веника.
- Пользуйся, - разрешает он. – Пока Веник в сортире передернет, успеешь распечатать.
Компьютер в спящем режиме, «бужу» его, и вижу в браузере вкладку с надписью «Invisible Man». Дергаюсь, как будто меня ткнули пальцем меж ребер. Нет, я не имею привычки копаться в чужих компьютерах, но сейчас сижу и таращусь на страницу любительски-писательского сайта. Я таращусь на нее потому, что ее вид немного отличается от того, к которому я попривыкла. Здесь пользователь залогинен – вот в чем отличие. Невидимка онлайн – прям здесь, с этого компа.
- В сортире, говоришь?.. – бубню задумчиво, забыв про свои документы. – Щас я его оттуда извлеку.
Вламываюсь в кафельное помещение с кабинками чуть не с пинка. Там Люда приглаживает перед зеркалом свекольные волосы, и Веник намыливает свои похотливые ручонки. Встаю у косяка, как страж, как владыка над всеми входами и выходами. Руки в боки, облик властный. Лишь я здесь решаю, кто пройдет через эту дверь, а кто нет. Выпускаю Люду, зажимаю Веника в углу. Он удивлен, но не сопротивляется.
- Invisible Man? – вопрошаю сурово, почти злодейски.
Внутренне хихикаю, наблюдая, как заметались у него глазки, как порозовели скулы.
- Ну? – бурчит он, переминаясь.
Отпираться нет смысла, он в курсе. Спалился с потрохами. Он морщится мучительно, цокает языком.
- Слушай, я удалю, - бормочет он в конфузе. Жмурится, кривится, качает головой. Тянет страдальчески: - Какой стыд…
Я смягчаюсь.
- Ну, это просто творчество, самовыражение…
- Нихрена, - отрубает он злобно, вышагивая из угла. – Это онанизм. Публичная дрочка на девушку с работы. Прости, пожалуйста, я осел. Представляю, как тебе неприятно.
Ну, эпизоды с маленькими сосками я пропускала, в основном, так что мне не так неприятно, как могло быть. Что имя изменил, похвально, конечно.
- Я удалю эту графоманию, - заверяет он со страстью. – Давай забудем, Даш, ладно?
Он порывается бежать, и я не держу. Пусть бежит.
Расходимся рано, еще не темнеет. Все обнимашки, поздравляшки, чмоки - вся вот эта хрень происходит на стоянке перед зданием, и, наконец, наступает свобода. Можно идти на все четыре, но я мешкаю. Зыркаю быстренько на Веника – и он мешкает. Мне – к вокзалу, ему – к метро, а мы стоим, как два потерявшихся дурачка, на быстро пустеющей парковке. Редкие хлопья неторопливо спускаются на нас, и на все вокруг. Стоим и смотрим друг на друга исподлобья, как рассорившиеся дети, которые хотят помириться, и каждый ждет первого шага от другого. И никакая расхожая пустая глупость, существующая для общения коллег и сотрудников, не идет на ум. Ни гололед уже не обсудишь, ни пробки, ни новый смартфон. Ни то, кто на ком женился, и кто с кем развелся. И свежий блокбастер не обсудишь уже, и праздничные «скидки», которые на самом деле накрутки. И просто сказать «пока» не удается почему-то. Непростая ситуация.
- Почему ты… - начинаю осторожно, - ну, молчал?
Он чуть дергает большим ртом – это обрывок улыбки.
- Ты же меня не видела, - отвечает тихо.
Это правда. Я видела его только как какого-то бледного дрища, который вечно о чем-то спорит с Димой. Они ходят парой, и спорят обо всем подряд. Но это нормально, мы все друг для друга - невидимки. Тем более в Новый год, когда одиночество яснее, чем всегда.
Мы медленно идем вдоль щербатых рядов машин. Я кошусь на него, и впервые замечаю, что глаза у него – светло-серые.
- Иногда можно просто схватить человека за локоть, - посмеиваюсь. – Вдруг сработает.
Он не отвечает. Он не понимает, о чем я. Мы идем медленно, и все же парковка кончается. Дальше нам в разные стороны, и мы стоим, как два потерявшихся дурачка, на тротуаре.
- «Мрак»? – спрашиваю со смешком.
Веник жмет плечами.
- Просто настроение, - поясняет, улыбаясь.
- Мрачное?
Он вдруг лезет в свой потрепанный рюкзак, копошится там, досадливо кусая себя за губу.
- Тормоз же я… - бормочет пришибленно. – Неделю таскал с собой. Хотел подарить, но что-то мешало!
Он протягивает мне космическую титановую сову с цитриновыми глазами – самый восхитительный кулон, какой только может существовать под небом. И я очень серьезно говорю ему:
- Спасибо.
Стоим на тротуаре – ни туда, и ни сюда. Хлопья спускаются, как на крошечных прозрачных лифтах.
- Слушай, я не так к тебе отношусь! – он восклицает голосом и телом. Руки взлетают рвано, словно у них вместо суставов нитки. – Не так, как будто ты кукла. Если вдруг ты подумала… - Он смотрит в упор с каким-то отчаянием. – Там не про похоть, - добавляет задавленно. – А про большее.
Я знаю. Мне дали понять, и я поняла. Мы лежали под одним одеялом, и между нами циркулировала не похоть. А большее.
Мне любопытно, и я спрашиваю:
- Там есть что-то про тебя? В тексте?
Он смеется:
- Фантазии. О тебе фантазии, и о себе тоже. Мечты. – Он спохватывается, взмахивает головой, словно вместо шеи – нитка. – Кролики есть, - сообщает с гордостью. – Девять обормотов, живут у меня, почти взрослые. Как повзрослеют, начнут захват территории. Я запустил экологическую катастрофу, наверное.
Ну, где девять кроликов, там и тридцать. Где тридцать, там и сто.
Я звонила подруге, и договаривалась подползти к ночи к ней. Сейчас я стою и думаю, что не хочу ползти к подруге. Хочу слушать об индейцах Эквадора и их нейротоксичном яде, и чтобы прямо в разгар охоты на обезьян начали бить куранты. Чтобы заросли и перья джунглей перемешались с цветной бумагой и тройкой с бубенцами моей комнаты. Чтобы вымыслы перемешались с воспоминаниями, мечтами и реальностью. Персонаж перемешался с автором, героиня с прообразом. А дальше видно будет.
Лежим, раскинувшись, на разложенном диване. У нас две елки и десять свечей. Два карандашных изображения моей моськи пришпилены иголками к обоям над столом. Еловые ветви в вазе пахнут, как им подобает. Одна космическая сова у меня на шее, другая надежно спрятана в недрах комода.
- Представляешь, как было бы здорово встречать Новый год где-нибудь в Лапландии, - тяну мечтательно. – Деревянный домик с камином, олени упряжки, северное сияние.
Веник поворачивает голову ко мне, улыбается и говорит:
- Не-а.
- Или наоборот, - продолжаю тянуть, - где-нибудь в Майами. Вечеринка у бассейна, фонтан шампанского, мини-бикини, мускулистые мулаты…
Он улыбается шире, и говорит:
- Не-а.
У него поры сочатся счастьем. Наверное, если лизнуть его кожу, можно словить химическое удовольствие.
- А куда бы ты хотел? – продолжаю тянуть. – В непроходимые джунгли, где крокодил не ловится, не растет кокос?
Он переворачивается, накрывает меня теплым телом, теплым дыханием. У меня – щекотка везде, и у него щекотка – я чувствую.
- Здесь быть хочу, - отвечает тихо, и я верю.
В электричке я думала, не предложить ли ему отправить персонажа завоевывать мир, чтобы потом мы вдвоем правили разоренной пустыней.
А сейчас я уже ни о чем не думаю.