— Так дрянь, говоришь, трофейная романея?— рассмеялся Нелидов.
— Не пробовали. Но как наскочили на отставший обоз, так там, почитай, все шведы были вполпьяна. А вот этот, повар фельдмаршальский, только по дороге малость и протрезвел.
— За трофей и пленного спасибо, молодцы!— по-кавалерийски нараскат поблагодарил Нелидов.— Кирилыча же наутро в караул вне очереди, чтоб впредь от романеи не болел!— И, глядя на распластавшегося под рогожей его собственного бывшего повара Кирилыча, распорядился:— Выдать всем солдатам в полку по чарке романеи. С мороза и для сугрева.— И мечтательно дополнил:— Сегодня ведь у нас на Москве масленица, ребята!
На ночь драгуны наспех соорудили походные шалаши, укрыв их мохнатыми еловыми лапами, разожгли костры. В лесу было тихо, покойно, как в заколдованном снежном царстве. Высокие заснеженные ели и сосны напомнили солдатам о родных краях.
— А у нас в Новгороде сейчас хорошо! Масленица! Блины пекут. В избах тепло, пирогами пахнет.
— Эх, поесть бы сейчас блинов с маслом да на печь!— мечтательно вздохнул Кирилыч.
— Тебе бы все на печку, вахмистр! — рассмеялся Ухватов.— Да у нас сейчас на Валдае к вечеру самое гулянье. Парни все, почитай, на конях — марш-марш на приступ снежного городка! А девки и огольцы — те балуют, отбиваются снежками, валят сверху снежные глыбы. Смех, шум, молодечество! А ты ублаготворил чрево свое — и на печь! Так жить нельзя, дядя!
— Много ты понимаешь, желторотик!— рассердился Кирилыч, — Я еще под первый Азов ходил...
— Во-во! Крымцы с вас штаны и спустили — без портков из-под первого Азова и бежали-то!
«Сам ты без портков...»—слышал еще сквозь наступавший сон Роман. И ему было тепло и хорошо, что он не один в немецкой земле — плечо о плечо с товарищами. И еще подумалось о брательнике. Приезжал как-то осенью один немецкий ученый, передал от брата привет и десять царских ефимков золотом. «Но забывает, значит, Никитка, родственная кровь — она крепче всего на свете...» С теми мыслями Роман и заснул.
Разбудил его рано, на холодном, зябком рассвете Кирилыч:
— Господин эскадронный, вставай! Да вставай ты, буйная головушка! Обратный приказ от саксонцев вышел. Опять, значит, в наступление нас гонят!
Как и все нежданные решения, обратный приказ этот, отменяющий ретираду и вновь бросающий саксонскую армию на Фрауштадт, был отдан фельдмаршалом Шуленбургом скорее в силу раздражения чувств, нежели в силу^разума. Еще к вечеру, вернувшись в Гу-бен, в теплый бюргерский дом бургомистра, так уютно обжитой им за долгие месяцы зимней стоянки, фельдмаршал и не помышлял о новом наступлении. Сначала он с дороги выспался, затем принял ванну, облачился в домашний халат и в самом веселом расположении духа прошел в столовую, где проворными руками бургоми-стерши был накрыт обильный домашний ужин.
И пусть за окном неслась злая, пронзительная метель и хриплым домовым завывал ветер в трубах — от этого еще приятнее был жар, шедший от покрытой изразцами уютной голландской печки, еще ближе казались теплые руки хозяйки, летавшие над столом, еще нежнее был ее ласковый веселый взгляд и еще обольстительнее выглядели ямочки на румяных щечках. Даже озабоченный вид бургомистра, перепуганного нежданным возвращением своего важного постояльца, сегодня не раздражал, а лишь смешил бравого фельдмаршала. Шуленбург покойно развалился в кресле хозяина и даже удостоил озадаченного бургомистра рассказом о своем последнем походе, лукаво переглядываясь с проворной Анхен.
И в этот миг отдохновения от трудов и забот вломился — других слов и не подберешь! — наглец Флеминг с королевским указом о незамедлительной атаке Фрауштадта.
— Я не могу штурмовать Фрауштадт без сильных осадных орудий!— загорячился Шуленбург, но Флеминг в ответ расхохотался, точно застоявшийся жеребец.
— Крепость Фрауштадт! Сия знатная неприступная фортеция Фрауштадт!— От восторга Флеминг даже ущипнул Анхен так, что та не удержалась, взвизгнула и с притворной строгостью ударила наглеца по рукам.
«Нет, этот Флеминг положительно невыносим! И надобно же, чтобы король прислал ко мне именно этого наглеца. При дворе всем известно, что Флеминг зарится на пост фельдмаршала саксонской армии. А в маленькой армии не может быть двух фельдмаршалов. Да я и с места не двинусь, чтобы губить свою воинскую репутацию ради прекрасных глаз этого любимца Августа». И фельдмаршал сказал со всей твердостью, на какую был способен перед всесильным королевским любимцем: