Бледный Август поднялся.
— Вы уже покидаете нас, кузен? — В голосе Карла звучала явная издевка.
— Мне, признаться, нехорошо... — промямлил Август.
— Ну что же, идите! — милостиво разрешил Карл, но затем словно спохватился и, когда уже Август был у порога, напомнил: — Кстати, кузен, вы до сих пор не прислали королю Станиславу официального поздравления с восхождением на польский трон. Мы ждем, кузен! Помните, мы не уйдем из Саксонии, пока не получим этой бумаги!
— Вы получите ее завтра же!— Август отвесил прощальный поклон хозяину и его гостю и поспешно ретировался.
— А вот царь Петр — человек совершенно иного склада, чем ваш нынешний визитер! — многозначительно заметил Лещинский.
— Царь Петр! — фыркнул Карл, — В войне с ним моими главными противниками будут версты и расстояния, а не русская армия!
— Говорят, московиты усердно обучают своих солдат. Они укрепляют Нарву и Дерпт, Новгород, Псков и Смоленск, строят Петербург...
— Пусть царь Петр строит свой парадиз на Неве, я отберу у него Петербург в Москве!
Станислав с видимой радостью ухватился за последние слова шведского короля:
— Значит, вопрос о походе решен? Тогда я должен поведать вам об одном важном обстоятельстве. У меня в Данциге побывало турецкое посольство. Турки заверяют, что после первых же побед шведских воинов Османская империя будет с нами. Кроме того, с турками был некий грек Згура, их толмач и вместе с тем доверенный человек гетмана Мазепы. И что же, сей грек передал мне письмо от Мазепы, в коем этот благородный шляхтич зовет нас на Украйну и заверяет, что все казаки немедля перейдут на Нашу сторону...
— Вот видите, Станислав, старый лис почуял, что пахнет жареным, и готов уже перебежать к нам. Попомните: Московия — колосс на глиняных ногах. Мы еще и пальцем не пошевелили, а держава царя Петра уже трещит и начинает разваливаться! Гилленкрок докладывал мне, что восстала Астрахань, бунтуют Дон и Башкирия. Теперь же Мазепа!
— Вы стоите, брат мой,— льстиво заметил Станислав,— как стоял когда-то Александр Македонский перед вратами царства Дария. Стоило ему постучать в эти врата, и держава Дария рухнула в одночасье! Несомненно, письмо Мазепы — то добрый знак! — И, указывая на висевшую в гостиной Пипера картину Альтдорфера, польский королек по-иезуитски заметил: — Тайну побед великого Александра постигли только вы, мой король! Разрубите одним взмахом меча гордиев узел, и на востоке вас ждет сказочная Москва! — Хитрый Станислав знал ревностную зависть шведского короля к славе великого македонца.
Отвернувшись к окну, Карл не проговорил — приказал по-солдатски:
— Отпишите Мазепе, пусть ждет моего знака!
Алхимия и фарфор
Восемнадцатый век историки обычно именуют веком разума и просвещения. Но большая часть его современников не находила в нем ни того ни другого. Век начался двумя великими войнами: Северной и войной за испанское наследство. Вслед за тем пошли: война за польское наследство, война за наследство австрийское, Семилетняя война, войны с Османской империей, войны в Америке, войны в Индии, а закончился век пожарами французской революции, потрясшими не только Европу, но и весь мир. Войны несли с собой мор, голод и разорение. Сладкой сказкой казалась мечта о философском камне, который сразу бы исцелил человечество, предоставив ему неслыханное богатство и спокойствие. В погоню за той сказкой отправлялись многие. Оттого неудивительно, что и в век Вольтера процветала, как и в средние века, черная магия, а хиромантия, кабалистика и алхимия почитались занятиями хотя и несколько таинственными, но достойными всяческого уважения. Среди алхимиков были и не верящие ни в бога ни в черта вольтерьянцы, и серьезные немецкие профессора, и знатные венецианские сенаторы, и французские маркизы, но более всего было обыкновенных авантюристов. Ведь XVIII век был не только веком просвещения и Великой французской революции, но и веком заката аристократии. Европейские аристократы все еще жили в своих роскошных дворцах и поместьях, но предчувствие скорой гибели уже стояло в их покоях, и песенка «Аристократов — на фонарь!» носилась в воздухе. Чувство обреченности порождало тягу к таинственному и запретному. В дворянские дворы и замки проник сатанизм, поклонникам которого дьявол казался последним оплотом и последним укрытием от неотвратимо надвигающегося шторма революций. И в сумраке дворянской культуры из столицы в столицу летали, как черные вороны, такие европейские знаменитости — авантюристы и прожектеры, как Джон Ло, самозваный граф Калиостро, беспечальный Казанова, знатный картежник Сен-Жермен. Они были готовы на все: составить прожект удачного освоения обеих Индий и вылечить от мужского бессилия, провести новую финансовую реформу и пустить кровь ожиревшей маркизе. Они всегда знали заветные три карты при игре в фараон и всю жизнь искали философский камень, способный превратить в золото все, чего он касался.