Начальник же штаба определил опоясать стоявшую в центре дивизионной позиции возвышенность длинным и сплошным окопом-ретраншементом. Уже позже, когда началось сражение, выяснилось, что не только пули, но даже пушечная картечь из этого окопа, удаленного на добрые полверсты от реки Бабич, отделявшей шведов от русских, попросту не долетала, и, чтобы остановить шведов на Бабиче, надобно было вывести полки из ретраншемента. Другим слабым пунктом позиции оказались три моста у правого фланга дивизии. То были мост через реку Бабич, на дороге, шедшей от Новоселья, и два моста через южный ручей на местных дорогах, передней и тыльной, шедших от Репнина к позициям Шереметева.
— Здесь мы и возьмем русских за горло! — указал Карл Рёншильду и Гилленкроку с высокой колокольни новоселицкой церкви на эти три сошедшихся близко друг к другу-моста у правого фланга русской позиции,— Поначалу ночью захватим мост через Бабич, затем передний и тыльный мосты через ручей и тем рассекаем коммуникацию русских с главными силами. А вслед за тем ваша кавалерия, Рёншильд, опрокидывает полки этого барана Репнина в овраг, а я выхожу в тыл к Шереметеву!
— Блестящая диспозиция, мой король! К ней нельзя ничего добавить, и у меня только одна просьба! Позвольте мне самому повести рейтар в атаку! — Рёншильд просиял при милостивом кивке короля.
«Эта старая лисица не уступит иным придворным лизоблюдам по части комплиментов!» — насмешливо отметил про себя Гилленкрок.
— Глазомер, быстрота, натиск — вот спутники успеха! — Карл стремительно повернулся к своему начальнику штаба: — Пишите диспозицию, Гилленкрок! —
И здесь же, на колокольне новоселицкой церкви, Карл указал, где стоять батареям, куда подвести понтоны, куда направить первую атаку, где и каким стоять полкам.
И Аксель Гилленкрок еще раз поразился, насколько король точен и разумен в тактике, и еще раз задумался, от чего этого разума и точности так не хватает его королю и политике и стратегии.
Драгунский караульный пост Ивана Зекзюлина был выставлен в кустах у самой реки, в том месте, где в нее впадал ручей, не распоряжением начальника штаба дивизии и Репнина генерал-поручика Чамберса, а по приказу скромного драгунского капитана Маврина, который со своим эскадроном невцев охранял броды через Бабич. Вечером после грозы зарядил мелкий и нудный, совсем мелкий дождь, и солдаты по распоряжению Кирилыча быстренько соорудили шалаш для своего эскадронного командира, совсем недавно сменившего Романа, отозванного ныне к штабу принца Гессен-Дармштадтского.
— Эх, Ромка, Ромка! Как знать, доведется ль снова свидется! — бормотал Кирилыч при расставании со (поим любимцем и, отвернувшись, украдкой смахнул слезу. По служба шла, и Кирилыч столь же исправно заботился о новом своем эскадронном, как и о прежнем, хотя чистенько вспоминал Романа.
Под долгий и нудный дождь капитан Маврин и прапорщик Боярышников, сидя в устроенном солдатами шалаше, пили, дабы не уснуть, матросскую романею, когда прискакал посыльный из караула Зекзюлина. Капрал докладывал, что, услышав на другом берегу реки непонятный шум, он вплавь переправился вместе с солдатом Шахмановым через реку и самолично увидел, как шведы спускали с откоса пушки и устанавливали батарею против моста через Бабич.
А не померещилась ли сия батарея твоему капралу? Может, он тоже хватил добрый стакан романеи от сырости! — рассмеялся молоденький прапорщик, которому выпитый ром явно бросился в голову.
Никак нет! — с полной серьезностью ответил посланец Зекзюлина.— Я ведь и есть тот самый рядовой Шакманов, что ходил с Иваном Петровичем через реку в поиск!
Тут присутствовавший при разговоре Кирилыч поднял фонарь, и офицеры увидели, что рядовой Шахманов промок не только от дождя, но и от невольного купанья в реке.
— Иван Петрович — старый солдат и зря тревогу бить не будет! — Кирилыч сердито посмотрел на смущенного прапорщика.
— Ну -будет, Кирилыч, будет! — прервал излияния вахмистра Маврин и тут же распорядился: — Ты, Боярышников, с солдатом поезжай, пожалуй, к Зекзюлину и проверь, не ложная ли то тревога, а ты, Кирилыч, скачи в штаб к пехоте и доложи о вражеской батарее!