Профессор, как настоящий актер, сделал драматическую паузу, торжественно оглядел сидящих слушателей, которые испытывали нетерпение, и лишь после этого заявил:
— На руке моего племянника не было никаких признаков и следов глубокого разреза, сделанного не более часа назад! Я просто остолбенел, а потом позвал Ангелику, которая видела, все, что я сделал. О том, что я не сошел с ума и память мне не изменила, свидетельствовали и капли крови, случайно упавшие на одеяло, когда я в спешке делал надрез.
— «Ангелика, посмотри на руку Марка!», — попросил я ее.
— «Ничего не понимаю, ваша милость», — недоуменно прошептала Ангелика поворачивая руку Марка так и эдак, потом она зачем-то осмотрела и вторую руку.
— «Я видела своими глазами, так же, как вижу сейчас вашу милость, что вы схватили этот ужасный маленький ножик и полоснули бедного юношу по руке так, что кровь брызнула! Но сейчас обе руки его невредимы, ничего не понимаю!», — повторила она и подозрительно уставилась на меня, словно заподозрила в колдовстве.
— «О, нет!», — подумал я, — «только этого не хватало!».
— У меня не было не малейшего желания разделить печальную участь несчастных «ведьм», которые, естественно, никакими ведьмами и не были, а просто становились жертвами стечения обстоятельств и всеобщего мрачного невежества. Марк смотрел на нас, что-то лихорадочно обдумывая, а потом спросил:
— «Дядя Альфред, какое лекарство ты влил мне в рану?».
— «Я смешал экстракты редких и обычных растений, которые имелись в нашей лаборатории и добавил к ним немного того средства, что подарил нам викарий, думаю, это оно так подействовало», — все еще неуверенно предположил я.
Профессор, погруженный в воспоминания давнего времени ухмыльнулся и добавил:
— Услышав, что лекарство досталось нам от викария, Ангелика немного успокоилась, рассудив, видимо, что случившееся можно рассматривать не как колдовство, а как церковное чудо. Тем не менее, какое-то время она держалась натянуто и смотрела на меня со скрытой опаской. Однако, это продлилось совсем недолго, потому что на другой день заболел ее двадцатидвухлетний сын Людвиг, ровесник Марка, помогавший своему отцу Иоганну управлять поместьем.
— И она попросила вас, сэр, любой ценой вылечить ее сына?, — догадался Дикки.
— Да, мистер Милфорд, именно так и случилось. На рассвете следующего дня в мою дверь постучали. Это была Ангелика, она плакала и торопливо рассказывала:
— «Ваша милость, Людвиг занемог после полуночи. Он сейчас мечется в лихорадке и бредит, очень слабый, а потеть еще не начал. Помогите ему, умоляю вас, сделайте для него то же самое, что сделали Марку, когда спасли его!».
Я слушала профессора и думала о том, как сильно наше отношение к вещам зависит от жизненных обстоятельств и личных интересов.
— Вместе с Марком мы отправились в комнату Людвига, взяв с собою стаканчик со средством, приготовленным накануне. Картина, представившаяся нашим взорам, была удручающей — состояние Людвига было не лучше, чем вчера у Марка. Молодой парень страдал от высокой температуры и судорог и был без сознания. Вокруг него хлопотала перепуганная мать, а Иоганн стоял в стороне с застывшим, словно маска, бледным лицом. Не теряя времени, я быстро сделал разрез на руке юноши, Марк был наготове и, набрав маленькой ложечкой состав из стакана, вылил его в рану. Закончив перевязку руки мы остались в комнате, ожидая результатов наших действий.
— Дядя Альфред дал мне лист бумаги, карандаш, — подхватил Марк, — и попросил записывать наблюдения за состоянием Людвига...
— Прости, Марк, но разве в 1755 году уже существовали карандаши?, — удивленно спросил Дик.
— Конечно существовали, они были не такими, как современные, но писать ими было вполне возможно. Кстати, карандаши уже очень давно известны — были серебряные, свинцовые карандаши. Но тот, которым пользовался я, был, в сущности, графитовой палочкой, обмотанной бечевкой, — пояснил мой парень, а инициативу повествования снова перехватил профессор:
— Все развивалось точно так же, как и в случае с моим племянником. Уже через полчаса состояние Людвига нормализовалось, но Ангелика попросила сына не спешить вставать с постели, чтобы дать организму набраться сил. Спустя час Людвиг окреп совершенно и ему не терпелось подняться, что он и сделал. Мы развернули повязку на его руке и что же вы думаете увидели под ней?
— Целую и неповрежденную кожу?, — спросила я.
— Да, мисс Грей, все так и было. Даже малейшего следа от разреза невозможно было увидеть. Ангелика и Иоганн от всего сердца благодарили меня и Марка за спасение Людвига. А я думал о таинственном веществе, попавшем в мои руки, о возможностях его изучения и применения.
— «Надо при случае подробнее расспросить Томаса Эйкенсайда о чудесном средстве», — подумал я тогда.
— И что же, сэр, это свойство — я имею в виду мгновенное заживление ран — сохранилось у Марка и Людвига в дальнейшем?, — спросила Эмили.
— Частично сохранилось, Эми, — ответил сам Марк, — мгновенное заживление ран происходило только в короткий период действия препарата. Но и теперь раны и повреждения заживают у меня гораздо быстрее, чем у обычных людей, но все же не мгновенно, а за несколько часов.
— А что было дальше?, — спросил Дикки, которому не терпелось добраться до сути истории.
Альфред Мейсен победно поднял голову и сообщил важную подробность:
— Ну, если говорить буквально, то первое, что я сделал — это отправился в свой кабинет и подробно записал по памяти рецепт чудесного препарата — какие именно ингредиенты, в каком порядке и в каких количествах я смешал. Также в рецепте было указано сколько следует добавить вещества из кубка — я интуитивно понял, что добавил слишком много этого ценного препарата и в рецепте уменьшил его дозу до маленькой крупинки.
— Кстати, — заметил Марк, — это и есть тот самый рецепт, который у нас украл Бакли, когда устроил в Мейсенхаузе пожар в прошлом году. Но вернемся в начало июля 1755 года. На следующий же день после Людвига один за другим заболели его родители. Мы использовали для них остаток жидкости, приготовленной Альфредом. Их выздоровление протекало абсолютно так же, как у меня и у их сына.
Профессор, смеясь, сказал:
— А еще через день угораздило заболеть и меня. Проблема же заключалась в том, что жидкость, которую я приготовил, закончилась, а потная болезнь протекала у меня тяжело и для моего спасения Марк решил приготовить новую порцию лекарства. Я был в тяжелом состоянии и не мог ничего объяснить моему племяннику. Ему было известно, что я записал рецепт, но он не знал куда я положил этот листок бумаги. Марк бросился в лабораторию и искал его там. Не найдя ничего, он поднялся в мой кабинет, а у меня там трудно что-либо найти, — смущенно улыбнулся профессор.
— Да, дядя, мне пришлось искать листок два часа. Найдя его, я побежал в лабораторию и принялся готовить лекарство. Как раз в это время туда пришел Иоганн и сообщил, что мой дядя очень плох, сильно потеет и ужасно слаб. Когда я появился в комнате Альфреда, неся с собой лекарство, он умирал. Температура его тела от страшной слабости упала и была гораздо ниже нормы, пульс едва прослушивался. Я быстро ввел лекарство в разрез на руке, забинтовал и стал ждать.
Марк вопросительно и несколько виновато взглянул на своего дядю, а тот поняв безмолвный вопрос, махнул рукой и сказал:
— Рассказывай, чего уж теперь недоговаривать, когда раскрыты все карты!
— Ладно. Все пошло не так. У дяди начала подниматься температура и взлетела до сорока градусов. Потеть он перестал, но в сознание не приходил. Снова начались судороги и я попросил Ангелику ухаживать за Альфредом, как за всеми больными в лихорадке, то есть класть прохладные компрессы и протирать тело водой с уксусом. Так прошло два часа. Потом дядя пришел в себя, температура стала нормальной, но встать он не мог из-за слабости. Началось медленное улучшение его состояния, которое заняло почти сутки. В то время я даже не понял, помогло ли приготовленное мной средство или организм Альфреда сам справился с инфекцией.