– Наталья Николаевна считалась непревзойденной красавицей, вокруг нее вились толпы поклонников. Было бы странно, если бы и Дантес не оказался у ее ног. Одногодки, они хорошо понимали друг друга. Думаю, вместе им было весело. Со стороны Дантеса это вылилось в показную влюбленность, светскую игру. В те времена чаще говорили о другом поклоннике Пушкиной.
– Это еще кто? – Уставившись в бампер впередистоящей машины, Сергей терпеливо выслушивал рассуждения жены. По своему опыту знал: с ней как с историком такое случалось.
– Наталья Николаевна Пушкина служила фрейлиной при дворе, и ее подозревали в связи с царем.
– А кто у нас в то время был царь?
– Николай Первый. Поговаривали, что, не смея перечить царю, Пушкин сам искал смерти и бросался на всякого встречного и поперечного. Такая в те времена была версия. Теперь же больше склоняются к выводу, что слухи были кознями против Пушкина. От него просто хотели избавиться.
– Значит, Дантес попал под раздачу?
– Оба попали – и Пушкин и Дантес. – Полина опустила стекло и вдохнула холодного воздуха. – Морем пахнет… И знаешь, та поездка в Питер мне потом помогла.
– В чем?
– Во время весенней сессии преподаватель по культурологии заставил меня писать статью, которую, кстати, потом опубликовал в научном журнале под своим именем.
– Что значит – заставил? – возмутился Сергей.
– Я пропустила половину его лекций.
– И о чем была статья?
– Не о чем, а о ком. Конечно, о Пушкине. Об одном годе его жизни, который он провел в Одессе. – Помолчав немного и не дождавшись реакции мужа, Полина закрыла окно. Потом недовольно спросила: – Тебе неинтересно?
Задремав, он резко вздрогнул и, чтобы не рассердить ее, сказал бодрым голосом:
– Рассказывай дальше.
Понимая, что Сергей засыпает, Полина, все же не смогла удержаться от продолжения:
– В Одессу Пушкин приехал из Кишинева, куда за два года до этого был сослан за эпиграммы. Местом службы для него была определена канцелярия генерал-губернатора Воронцова. Герой войны 1812 года, граф Воронцов был самолюбивым и властным человеком, требовавшим беспрекословного подчинения и полной самоотдачи в работе. Но Пушкин не был приспособлен к государственной службе. Кстати, в то время он уже состоялся как профессиональный литератор и имел большой успех. Все это испортило его отношения с графом. Ко всему, по приезде в Одессу Пушкин умудрился влюбиться в его жену…
– В жену графа? – заинтересованно встрепенулся Дуло.
– Да, в Елизавету Ксаверьевну Воронцову. Ему в кратчайшие сроки удалось добиться ее взаимности. Между ними случился скоротечный, но страстный роман, который ничем хорошим для Пушкина не закончился. Граф Воронцов ходатайствовал перед царем об исключении Пушкина из канцелярии, и уже через год несчастный влюбленный покинул Одессу и поехал в новую ссылку, на этот раз в село Михайловское.
– Ходок… – улыбнувшись, заметил Дуло, но Полина его не услышала.
– После светской европейской Одессы Пушкин оказался в деревне, в глуши. Здесь он с головой погрузился в работу: за полгода написал и посвятил Воронцовой около двадцати стихотворений. Между ними возникла бурная переписка, которая со временем стихла.
– Разлюбил?
– Нет. Он продолжал любить, но Воронцова решила закончить эту историю. Пушкин воспринял разрыв как величайшую трагедию своей жизни и начал забрасывать Воронцову и своих одесских знакомых письмами с жалобами и мольбами. Но потом он отступился и написал ей прощальное стихотворение.
Полина замолчала, но при этом беззвучно шевелила губами. Наконец, вспомнив, прочла:
– Сильно, – признался Сергей.
– Гений, – подтвердила Полина.
В этот момент поток машин сдвинулся с места, Дуло тоже нажал педаль газа. Проехав вдоль Мойки минут пять, они снова остановились. Стукнув рукой по рулю, Сергей негромко выругался, а потом, посмотрев налево, спросил:
– Видишь двухэтажное здание?
– Желтое, с эркером?
– Набережная реки Мойки, дом восемьдесят шесть. Главное следственное управление по городу Санкт-Петербургу… Из-за твоего чемодана здесь сейчас все стоят на ушах.
Глава 12. Странные вещи
В это же время в кабинете на втором этаже к окну подошел следователь Иван Макарович Филиппов. Открыл створку, безмолвно оглядел крыши машин, стоящих в гигантской пробке, перевел взгляд на свинцовую воду, на мост и серые здания на противоположном берегу Мойки. Вдохнув холодного воздуха, он тихо сказал: