Держа дракона в кулачке, как драгоценное насекомое, Трина задрала голову, чтобы посмотреть в лицо брату. Орвель тоже смотрел — снизу вверх, издалека, сквозь полупрозрачные пальцы. Трина казалась недоступна, словно горная вершина. Ноорзвей был еще дальше, и для него у короля уже не нашлось сравнения. И чувств больше не было. Масштабы трех ветров превзошли его человеческое разумение.
Трина заговорила, и по дрожи окружающего воздуха Орвель понял ее слова.
— Я давно не ребенок! — крикнула девушка брату. — И я выхожу замуж!
— За кого? — возмутился Ноорзвей и, вторя ему, дико расхохотался Харракун:
— Ха! Кто он такой?!
— Человек! — прокричала Трина, потрясая кулачком. — Король Тарсинг! Я его люблю!
Орвель, стуча клыками от тряски, попытался понять, какие чувства испытывает к Трине в данный момент, но не понял. Все это было слишком… слишком… Просто слишком. Во всех отношениях.
— Где он, твой король? — проревел Харракун.
— Что он себе позволяет? — зарычал Ноорзвей.
— Здесь! — крикнула отчаянно Трина. — Мы летели на Монастырский остров! По важному делу! Отпустите нас!
Ноорзвей презрительно свистнул.
— Ты говоришь, что ты не ребенок, сестренка, — огорченно сказал он. — И не понимаешь, что твоя судьба важнее всего, что происходит на этих островах. Подумай, ты только подумай — это же люди! Обычные смертные.
Трина всхлипнула и разрыдалась.
— О, только не это! — простонал Харракун.
Ноорзвей молча провел рукой, сгребая облачные клочья в большое белое, пушистое облако. Облако он терпеливо протянул сестренке, как носовой платок:
— Держи.
Трина потянулась за платком и разжала пальцы.
Дракон выпал из ладони третьего ветра и рухнул вниз.
Они падали, падали, падали…
Орвель закрыл глаза.
* * *Тело брата Пиорга унесли два бесстрастных монаха. Луч солнца, перемещаясь, мазнул по бурым каменным стенам, упал на дно колодца и осветил Столваагьера. «Как это уместно, — подумал маг. — Побежденного уносят во мрак, а победителя освещает солнце». Он наслаждался триумфом и почти пожалел, когда судьи наконец двинулись к нему.
— В поединке веры победил брат Столь! — провозгласил монах. — Почтим победителя!
Протявкали и захлебнулись трубы. Зрители нестройно закричали и затопали.
— Брат Пиорг вернулся в абсолютное ничто, — вступил второй монах. — Отдадим дань пустоте, которая была нашим братом!
На этот раз Столваагьер присоединился ко всем — скопировал жест пустоверов, глянул на мир через сложенные колечком пальцы. Слова, жесты… Они поистине пусты. Они значат ровно столько, сколько ты в них вкладываешь. А монахи должны видеть, что он — свой. Чтобы он мог забрать их себе.
Зрители зашумели громче. Кто-то затянул незнакомую северянину песню, но его не поддержали.
— Кто хочет вызвать на поединок победителя? — вопросил первый монах. — Пока он не ушел с арены?
Столваагьер подобрался. Решится кто-то или нет? Маг мысленно подстегивал возможного противника: «Давай, давай же!» Силы бурлили в нем, он хотел сразиться и доказать всем, что самый сильный здесь — он, и его вера — самая верная. Это всегда лучше доказывать сразу. Ну? Неужто никого? Столваагьер презрительно усмехнулся.
— Я хочу!
Голос был молодой, с отчетливым северным выговором. Говоривший не был уроженцем исконного севера, как сам Столваагьер, скорее — выходец из восточных земель, но безусловно северянин. Занятно.
— Иди сюда! — прорычал маг, опережая приглашение судей.
Зрители зашевелились, стали вытягивать шеи, высматривая того, кто бросил вызов. Монах пробирался по рядам — но не к выходу, чтобы оттуда спуститься по лестнице и выйти на арену через ворота. Он выбрался в первый ряд амфитеатра, бросил взгляд вниз и спрыгнул на площадку. Наверху одобрительно засвистели. Монах выпрямился и легко направился к Столваагьеру. Прыжок на каменные плиты с высоты в два человеческих роста был ему в радость, судя по звериной ухмылке на молодом недобром лице. Ледяные светлые глаза сына Севера смотрели исподлобья.
— Брат Руде, — назвался он на ходу. — Руде Хунд. Деремся до смерти. Ну?
— Да, — хмуро кивнул Столваагьер.
Монах ему не понравился. Он был опасен. В отличие от других местных пустоверов, гладеньких, как обкатанные гальки, этот был твердым камешком с режущим краем. Не сумели его обкатать в монастыре как следует. И уже не успеют. Здравствуй и прощай, брат Руде Хунд… Рыжий пес. Пора тебе умереть, пес — но не просто так подохнуть, а красиво и для пользы дела.
— Брат Столь и брат Руде будут вести бой до смерти! — объявил судья и побыстрее убрался к стене. Фальшиво запели трубы.
Теперь они стояли рядом, только двое — больше никого, и солнце освещало их обоих. Победителя — и претендента.
— Ко мне, пес, — скривил губы Столваагьер. — Попробуй меня куснуть.
Молодой монах неприятно оскалился.
— Меня уже пытались дразнить моим именем, — сказал он с угрозой. — Зря. Я люблю свое имя — и не люблю тех, кто дразнит.
Столваагьер довольно кивнул. Вот парень сразу и показал свой характер. Задиристый честолюбец. Опасен, но уязвим. По честолюбию ударить нетрудно, и чем оно больше — тем проще по нему попасть.
Маг щелкнул пальцами и шепнул нужные слова. В воздухе над головой Хунда сделалась прореха. Из ниоткуда на него высыпались груда отбросов и объедков — гниющие корки, обглоданные кости, вонючее тряпье.
— Помойный пес, — обидно засмеялся Столваагьер. — Лови, это твое!
— Ну нет, — оскалился Хунд. — Ничего подобного!
Мусор исчез, не долетев до монаха. А Столваагьер уже взмахнул рукой, отправляя на него волну дохлых кошек. Мерзкие трупики злобно щерились, с хрустом выгибали спины и пытались распушить облезлые хвосты.
— Хватай их, держи! — издевательски крикнул Столь. — Достойные противники для тебя!
— Прочь! — зарычал Руде Хунд. — Пошли вон!
Кошачье войско приближалось.
Столваагьер захохотал.
— Скажи «брысь»! — посоветовал он и быстро глянул вверх, оценили ли зрители шутку.
Черный кот с отъеденными ушами издал замогильное шипение и прыгнул на монаха.
— Нет! — заорал Хунд. — Неееет!
Кот рассыпался в полете клочьями пепла. Прочие трупики упали и не шевелились, лишь несколько еще пытались ползти.
— Нет! — затравленно повторил монах. Он тяжело дышал.
«Ну вот и все», — буднично подумал Столваагьер и выдохнул заготовленную фразу.
Воздух вокруг Руде Хунда взорвался смертельным металлом. Острые ножи, кинжалы, мечи и стрелы рванулись пронзить его плоть. Иголки, шила, крючья нацелились выколоть ему глаза, отрезать уши, разорвать кожу. Сверху рухнули мясницкие топоры, алебарды, секиры, разя наотмашь. Грохот и звон металла наполнил чашу арены и вознесся вверх. Зрители дружно ахнули. Маг, скрестив руки на груди, смотрел, как громоздится куча оружия и как она шевелится, оползая. Последний кинжал звякнул по секире и отлетел в сторону. Под грудой металла не осталось ничего живого.
Кто-то подергал Столваагьера сзади за рукав. Маг нехотя обернулся.
— Вообще это я должен был первым нападать, — с ленцой протянул Хунд. — Это же я тебя вызвал драться, а не ты меня.
— А?.. — опешил Столь.
На монахе не было ни царапины.
— Но ладно, я не против, — невозмутимо продолжал он. — Братья повеселились. И сестры тоже. А вот теперь точно моя очередь.
Руде Хунд сказал одно слово. Через паузу — второе.
Первое заклинание подняло мага над ареной, перевернуло головой вниз и стало мять и выкручивать, как будто невидимые ладони отжимали половую тряпку. Он силился что-то сказать, но второе слово запечатало ему рот. Молодой монах сделал рубящий жест и произнес третье слово. Одна-единственная секира поднялась из груды оружия, наколдованной Столваагьером, медленно подплыла к магу, размахнулась…