Монахи спустились на берег моря — туда, где совсем недавно выбирались на сушу по скользким камням покойный маг-еретик, капитан северного корабля и его ошалевшие матросы. А затем, надо полагать, капитан с матросами тем же путем вернулись на ялики и к себе на корабль. Пока монахи решали вопросы веры в поединках, северяне подняли паруса и ушли. Руде Хунд не мог винить капитана, но если бы тот остался, сейчас пустоверам было бы проще.
Рассвело. Из-за горизонта показалась оранжевая горбушка солнца.
— Братия, — негромко сказал Хунд.
Монахи, по-человечески глазевшие на непонятную тучу над Золотым островом, обернулись к нему.
— Мы должны выйти в мир, братия, — продолжал брат Руде. — За пределы Охранного кольца. Нам нужен корабль, ибо по морю путь неблизкий. Но брат Фубо увел свое судно. Может это нам помешать?
— Нет! — убежденно откликнулись монахи.
— Истинно так!
Настоятель воздел руки к небу. На среднем пальце правой руки блеснул синий камень, оправленный в темный металл. Опасный огонек загорелся в светлых глазах северянина.
— Крепка наша вера в Бога Нет, — угрожающе сказал он. — Нет нам преград. Ничто нас не остановит. За мной, братия!
Босой Руде Хунд шагнул на обросший водорослями валун, с него перескочил на другой, с того — на третий. Дальше выступающих над водой камней не было. Маг-пустовер, не замедляя движения, ступил на воду. Он поставил сначала одну босую ногу на поверхность воды, приноровился, перенес на нее вес тела и сделал шаг другой ногой. И спокойно зашагал вперед, не глядя, следуют ли за ним другие.
Идти по морю было неудобно. Вода как будто стала вязкой и плотной, наподобие круто заваренного крахмала, но не сделалась твердой. Она пружинила и колыхалась под ногами, нужно было шагать осторожно и ставить ступню плоско. Но главное — Руде Хунд шел.
Брат Наарен бестрепетно шагнул вслед за настоятелем. За ним на воду ступали все следующие монахи. Кто-то закрывал глаза, кто-то крутил из пальцев знак смиренного ничтожества, кто-то шептал «Свято место пусто» и «Верую в Бога Нет». Ни один пустовер не остался на берегу.
Неровная вереница людей потянулась за вожаком. Утреннее море было спокойным. На штилевой глади оставались вмятины следов, как на влажном песке, но быстро разглаживались.
Руде Хунд недовольно обернулся:
— Быстрее! — потребовал он. — До Золотого недалеко, но если мешкать — до вечера не дойдем. С нами Бог Нет!
— Воистину Нет! — благоговейно откликнулись пустоверы.
* * *Вершину Шапки скрыла плотная бурая туча пепла. Ее раз за разом полосовали молнии. Вулкан глухо урчал. Почва дрожала. Временами раздавались взрывы, и выплюнутые горой обломки базальта падали на склоны. Тропинки превратились в оползни; сдвинулись и заскользили валуны, отлежавшие бока за долгие сотни лет. Все живое в ужасе бежало прочь — куропатки, суслики, змеи, ящерицы, пауки и многоножки бросили обжитые места и удирали куда подальше.
Зеленая ящерка, пережидая камнепад, нашла пристанище под большим камнем, который опирался на другие и нависал козырьком. Черные бисеринки глаз с любопытством уставились на лежащее в укрытии существо. Этот живой, единственный из всех, не спешил покинуть опасную гору. С ним определенно что-то было неладно.
Оползень прогрохотал мимо. Ящерица скользнула по руке непонятного живого и исчезла. Он остался на месте.
Когда Бенга заклинал отсрочку превращения, он надеялся выиграть время и к моменту линьки быть уже по ту сторону Охранного кольца, далеко от Золотого острова. Бегство от смертоносного выдоха вулкана отняло у змеемага все силы. Он так и не пришел в себя после падения. Заклятие исчерпалось, и отложенный процесс линьки начался. Тело Бенги стало меняться неудержимо, быстро и жестоко.
Череда внутренних толчков сотрясла мага, словно подражание зловещим судорогам горы. Вулкан исторгал столб пепла. Бенга лишь слабо кашлял. У него не было сил стонать. Кожа мага вспухла, как дрожжевое тесто, и засохла чешуйчатой серой коркой. Черты лица стали неразличимы, очертания тела сгладились — человек превратился в уродливую грубую куклу. Под веками, намертво слипшимися со щеками, дико вращались белки глаз, хотя снаружи этого нельзя было увидеть.
Воспаленный мозг бредил. Бенга переживал кошмар. С чудовищной скоростью перед ним прокручивались события, картинки и звуки, набившиеся в память за века его жизни. Его били, унижали, убивали, любили. Он убивал, побеждал, проигрывал, горел нетерпением и томился местью. Люди, давно умершие и забытые, вновь оскорбляли его, или пытались подольститься, или жертвовали собой ради него. Мелькнули тени погибших сегодня ночью мальчишек, бледные в сравнении с призраками трехсотлетней давности.
И поверх всего царила Она. Императрица Юга. Древняя великая сука. Прекрасная, мудрая и безжалостная дрянь.
«Что сделаешь ты со мной, когда я постарею?» — небрежно спросил Бенга, трогая подушечкой пальца сосок ее левой груди.
Сосок напрягся. Императрица насмешливо глянула на юного мага Ее смуглая кожа была безупречной, черные кудри пышными, губы золотыми. За прикосновение к ее щеке или мочке уха не жаль было отдать жизнь — а она дарила магу все тело целиком. И даже, кажется, какую-то часть души. Хотя кто может сказать наверняка?
«Ты либо вернешь себе молодость, либо умрешь», — засмеялась она.
Он слишком давно не вспоминал этот разговор.
Превращение плавило его кости и растворяло ткани, чтобы отлить тело в новую форму. Даже в забытьи Бенга чувствовал боль каждой частицей себя и корчился от муки. Боль жизни, страх смерти — ничто для познавшего ужас линьки.
Зачем он стал змеемагом?
Память знала ответ.
* * *Непривычно красное солнце поднялось в зенит, и идти по воде стало жарко. Монахи устали. Первое время они глазели по сторонам, радуясь новизне. Их изумлял вид морской воды под ногами и увлекала картина зловещей тучи, нависшей над Золотым островом. Затем зрелища приелись. Пустоверы упрямо шли вперед, но вокруг не смотрели и думали только об отдыхе.
На полпути между Монастырским и Золотым они попали в полосу легкого волнения и некоторое время спотыкались об мелкие волны. Хвала Богу Нет, рябь вскоре закончилась. Море было стеклянно-безмятежным. Оно совершенно равнодушно отнеслось к тому, что люди, вопреки обыкновению, не плывут и не тонут, а шагают по его поверхности. Рыбы и прочие обитатели толщи соленых вод и подавно не интересовались тем, что происходит наверху. Их мир ограничивала пленка воды на границе с воздухом. Лишь один подводный житель заметил продвижение отряда монахов, и то не сразу.
Морской змей дремал на глубине, по привычке обвившись вокруг основания острова. Он был недоволен. В предыдущее его пробуждение жизнь казалась веселее. Наверное, близится старость, меланхолично думал змей, возраст которого измерялся эпохами. Впрочем, мысли его не облекались в слова, это были скорее смутные состояния ума. Древнее чудовище тосковало по чему-то, чего более не испытывало. В своей дреме змей почуял странные возмущения магического поля наверху, лишь когда пустоверы почти дошли до Золотого острова.
Чудище пробудилось. Разверзлась в зевке пасть, способная сглотнуть китенка. Холодно замерцали глаза. Вода словно вскипела, когда морской змей одним скользящим движением развернул кольца и устремился вверх.
Руде Хунд шел быстро, задавая темп отряду. Его мысли далеко обогнали тело. В воображении он уже добрался до гавани, пугнул глупца-капитана, взошел на корабль и, скрестив руки на груди, взирал на бурлящие струи Пути праведников прямо по курсу. По его воле «Гордость Севера», в трюме которой Хунда привезли на архипелаг закованным в цепи, направлялась… он пока не решил, куда. Главное — прочь отсюда! Мощь пустоверия братьев и его собственные магические силы требуют выхода в большой мир.
В мечтах северянин как-то упустил, что архипелаг заперт, пока действует магия. Вернее, он толком и не знал этих подробностей. За последние дни на него и так обрушилось слишком много сведений и перемен. И ни сам скороспелый настоятель, ни прочие пустоверы понятия не имели, что ключевой артефакт красуется на пальце Руде Хунда.