— О, черт возьми! Можете умирать, если хотите, Оливер. Мир мало потеряет, но подумайте, какая это будет потеря, если что-нибудь случится со мной! Я вовсе не хочу, чтобы меня замела какая-то дурацкая песчаная буря. Я хочу жить, хочу написать книгу про Мур.
— И Хиггс погрозил кулаком надвигающимся облакам песка с настоящим благородным вызовом. Он напомнил мне Аякса, посылающего вызов молниям.
Тем временем я успел обдумать создавшееся положение.
— Слушайте, — сказал я, — единственная наша надежда — это остаться там, где мы находимся, потому что, если мы двинемся с места, нас немедленно же засыплет заживо. Смотрите, вот сравнительно твердое место, на которое мы можем лечь. — И я указал на гребень скалы, образовавшийся от слежавшегося песка. — Живо ложитесь, — продолжал я, — и накроемся львиной шкурой. Авось она не даст песку задушить нас. Торопитесь! Пора!
В самом деле было пора. Едва мы успели устроиться, подставив ветру спины и спрятав под львиной шкурой рты и носы, совсем так же, как в подобных обстоятельствах поступают с верблюдами, как, грохоча и ревя, налетела буря, принеся с собой полный мрак.
Много часов пролежали мы таким образом, не в состоянии выглянуть, даже разговаривать, потому что кругом стоял непрекращающийся грохот, и только время от времени приподнимались на руках и коленях, чтобы стряхнуть со шкуры навалившийся на нее песок, тяжело давивший на наши спины, — иначе он заживо схоронил бы нас.
Мы ужасно страдали под вонючей львиной шкурой от жары, от жажды, не имея возможности достать наш жалкий запас воды. Но сильнее всего были страдания, которые причинял проникавший сквозь легкую одежду песок, натиравший тело до крови.
Хиггс бредил и непрестанно бормотал что-то про себя.
Быть может, однако, эти мучения и спасли нас: иначе мы, устав и измучившись, заснули бы, чтобы никогда больше не проснуться… Однако тогда мы думали иначе, потому что мучения в конце концов сделались невыносимыми. Позднее Орм говорил мне, что последней мыслью, которую он помнит, было, что он страшно разбогател, продав китайцам секрет изобретенной им новой пытки — пытки песком, который сыплется на жертву под сильным воздушным давлением.
Вскоре мы потеряли счет времени и только много позже узнали, что буря продолжалась целых двадцать часов! К концу ее мы, по всей вероятности, впали в беспамятство.
Как бы то ни было, я помню ужасающий вой и стоны песка и ветра, а потом я увидел лицо своего сына — своего любимого, давно потерянного сына, ради которого и терпел все эти муки. В следующее мгновение, как мне показалось, я почувствовал, что мои ноги прижигают раскаленным железом или направили на них через лупу сноп солнечных лучей. С мучительным усилием я поднялся и увидел, что буря прошла и безжалостное солнце жжет мою покрытую ссадинами кожу. Я протер залепленные грязью глаза, взглянул вниз и увидел два бугра, похожие на два гроба, а из них торчали две пары ног, некогда, по-видимому, белых. Тут как раз пара более длинных ног задвигалась, песок заколыхался, и Оливер Орм поднялся, бормоча бессвязные слова.
С минуту мы смотрели друг на друга и, право же, являли собой престранное зрелище.
— Он мертв? — пробормотал Орм, указывая на продолжавшего лежать под песком Хиггса.
— Боюсь, что так, — ответил я, — но надо посмотреть. — И мы с трудом принялись откапывать его.
Когда мы вытащили профессора из-под львиной шкуры, его лицо было бледно и ужасно, но, к нашей радости, мы убедились, что он еще жив, — Хиггс пошевелил рукой и застонал, Орм взглянул на меня.
— Немного воды спасло бы его! — сказал я.
Наступило решающее мгновение. Одна из наших фляг с водой опустела еще до начала бури, но в другой, вместительной фляге, покрытой войлоком, должно было находиться около трех кварт воды, если только она не испортилась от ужасной жары. В противном случае для Хиггса не было надежды, да и мы должны были скоро последовать за ним, если только не придет помощь. Орм откупорил флягу, — мои руки отказались служить, — вытащив зубами пробку, которую дальновидный Квик загнал в горлышко насколько возможно плотно. Вода, хотя и была совсем теплая, не испортилась! Она оросила пересохшие губы Орма, и я увидел, как он до крови кусал их, чтобы побороть искушение утолить мучившую его жажду.
Переборов себя, как и полагается мужчине, он передал мне флягу, не выпив ни глотка, и сказал просто:
— Вы старший, пейте, Адамс.
Мне тоже удалось побороть искушение, и я сел на землю и положил голову Хиггса к себе на колени; потом, капля за каплей, я влил немного воды между его распухших губ.