– И за сто лет не узнать, Арвельд…
На узком мосту идти можно было только друг за другом. Паломник пошел первый, Сгарди двинулся за ним, глядя под ноги, чтобы не сверзиться в реку.
Едва ступили на мост, как Арвельд услышал в лесной чаще топот копыт, который приближался, становясь все слышнее. Сгарди ускорил шаг и увидел, как у моста взметнуло вихрь палой листвы. Мгновение спустя по камню цокнули подковы.
– Паломник!
– Иди спокойно, Арвельд, он не тронет.
Цокот приближался. Сгарди затаил дыхание, готовясь, что его собьет с ног, но подковы, прозвенев совсем рядом, оказались вдруг впереди. Точно невидимый конь прошел сквозь них!
Когда они ступили на другой берег, Арвельд не утерпел и оглянулся. В глаза ему бросился пустой камень. Хлеб исчез! И по-прежнему никого, ни у моста, ни в чаще.
Солнце стояло уже высоко, легким, радостным золотом пронизав лес. И в этом застывшем золоте Арвельд на один лишь миг увидел его целиком. Конь был белоснежный, в жемчужный отлив, с голубой гривой. Сверкнула, ослепив, серебряная сбруя. Конь переступил точеными ногами, вышел из полотна солнечного света и снова исчез, только донеслось из леса еле слышное ржание.
– Видел? – спросил Паломник. – Это и есть Сагаджи. С незапамятных времен тут ходит, все хозяина своего ищет.
– А кто хозяин?
– Кабы знать! Думаю, кто-то с того края, видишь, его здесь толком даже не увидать. Вернее всего, сгинул его всадник.
– Вот кому хлеб оставляют…
– Да. Но тут дело даже не в еде… – Паломник задумался. – В мыслях, что ли. Он ведь не столько снедью, сколько добротой кормится. Все голову ломаю, как бы помочь ему, а что тут придумаешь! Эх… Пойдем, что ли, чего стоять-то попусту.
XIV
Ламор втянул ноздрями воздух.
– Были здесь не далее как полчаса назад, – он прищурился, оглядываясь кругом, и вдруг приметил что-то. – О! Глядите-ка, – Кривой просеменил к мосту, ткнув пальцем в большой круглый камень.
Сен-Леви подошел к нему. На камне со скошенным верхом, напоминавшем столешницу, белели несколько хлебных крошек. Асфеллот взял одну и растер между пальцев.
– Свежие.
– Говорю же, были! Что ж я, совсем дурень!
– Дурень не дурень, а третий день водишь по этому проклятому месту, все обещаньями кормишь, – отрезал Сен-Леви. – Когда только кончится эта проклятая чаща! – он зло оглядел лес.
За эти дни Асфеллоты порядком ослабели. Их мало что могло напугать или обессилить, но близость Окоема, вдоль которого они шли, угнетала так, что подчас дышать становилось тяжело. Когда в Каменном погосте Ламор повстречал Паломника, кривой оборотень мигом смекнул, что бирюк подался на гнилые болота.
– Путь знаешь? – спросил тогда Сен-Леви, выслушав Ламора.
– Куды? – прикинулся тот дурачком.
– Через гать через твою, как ее зовут – Старая?
– Дряхлая. Гм. Нет, сударь, не знаю.
Сен-Леви сгреб его воротник, и Кривой почувствовал железные пальцы на свой шее. Ламор совсем близко от себя увидел короткий шрам в углу рта, будто прочерченный чем-то острым, с рваными краями. «Отчего бы такой мог остаться?» – внезапно подумал он, а потом взгляд его уперся в зеленоватые глаза, задумчивые и кроткие. Ламор вспомнил, кто стоит перед ним, и разум его замутился со страху.
– Путь знаешь? – повторил Сен-Леви.
– Р-редко в тех краях бываю… Только слыхал чуть-чуть…
– Веди.
– Смилуйтесь, сударь! – взмолился Ламор. – Живыми ведь потом не выберемся!
Сен-Леви встряхнул его, вроде и не сильно, но Ламор услышал, как хрустнули позвонки.
– Ты про потом не думай, про сейчас помысли. Другого проводника сыщем, а вот тебе другую голову не приставят. Веди, заморыш! – Асфеллот бросил его оземь, и оборотень отполз.
«Заведу в гать и брошу, – решил он, скрипнув зубами. – Авось дорогу найду, пусть их выбираются, как знают!»
Однако бросать не пришлось. Чем ближе подходили к гати, тем тошнее становилось. Муторный страх камнем лежал в животе. И такая тоска наваливалась, что так бы и умер в этом лесу. Тошно было…. Паломнику с Арвельдом на Дряхлой гати пришлось несладко, да и Ламор плевался, но все же они были люди. Разлитый болотиной на краю Синий пояс мертвой границей лег, не пуская к себе Асфеллотское племя.
Сен-Леви шагал, не показывая виду, но двое других сдавали. Лица заливала бледность, зеленоватая, словно от морской болезни, которой ни один из них сроду не страдал, а глаз таких у здоровых людей не бывает. Изумруды в них померкли и отдавали болотом. Ламор все подмечал и нарочно шел потихоньку, останавливаясь на каждом шагу, будто проверяя дорогу – ему и самому соваться в Дряхлую гать радости было мало. Стоял подолгу, вглядываясь в сизый туман, плывший над болотом, а краем глаза все смотрел, живы ли еще его подопечные.