– А как главу Города найти, ты знаешь? – Сгарди перекусил нитку, которой зашивал рукав. – Нам прямиком к нему дорога.
– В Кормчем доме, это в гавани. Воля твоя, Арвельд, только я бы до разговора с настоятелем ни к какому главе не ходил, – неожиданно ответил Паломник.
– Это еще почему?
– Почему? – Паломник поскреб пером за ухом. – А ты на себя глянь, оборванец. Верительные грамоты твои где? Посланники где? Ишь, вышел месяц из-за туч… Я бы тебя и на порог не пустил. Не к простому человеку идешь. Кроме того… – Паломник хотел добавить что-то про градоначальника, но передумал. – Поручиться должны, что ты тот и есть, за кого себя выдаешь.
Арвельд помолчал, застегивая рясу.
– Тогда к лафийскому послу. Здесь выжидать все равно нечего.
– Этот – да, он может знать, каков ты из себя, раз вел с королем переписку относительно вас троих… – Сгарди, не поняв, поднял голову и уставился на Паломника, но тот, поймав его взгляд, пожал плечами: – так оно обычно делается.
Раздался короткий стук в дверь. Паломник встал открыть.
– Ты смотри-ка, на ловца и зверь бежит, – заметил он, выслушав монаха и прикрыв за ним дверь. – Настоятель к себе зовет.
– Обоих? – вскинув голову, спросил Сгарди. Он подумал, что тому вдруг стало известно, какой гость пожаловал в обитель.
– Нет, только меня. Хотя пойдем вместе, сразу обо всем и поговорим…
V
«Лафисс» встал на стоянку под обрывом, который венчала монастырская стена. А через четверть часа к настоятелю пожаловал гость.
Молодой человек, светловолосый и приятного вида, с безукоризненной вежливостью принес извинения за самовольство и попросил временного пристанища, сославшись на общего знакомого. Когда Златоуст мимоходом спросил, что же помешало явиться на Лакос по-людски, гость, слегка смешавшись, пояснил, что виной тому старый спор о наследстве, которое он несколько лет назад не поделил с господином Ванцерой, и из-за которого капитан, видимо, имеет на него зуб.
– Будь по-вашему, – выслушав, кивнул настоятель.
– Так я могу рассчитывать на помощь обители?
– Можете, сударь.
– Благодарю, – гость поклонился, и на солнце ярко сверкнула хрустальная сережка. Кажется, он чувствовал шаткость своего положения и сам понимал, что его хлипкая история мало кого убедит, а потому считал нужным добавить что-нибудь лестное. – Какая картина… Это вы рисуете?
Златоуст, не поняв, о чем речь, обернулся и глянул на холст без рамы, висевший на стене, точно впервые увидел. А был это вид из узенького окна кельи – на море и угловую башню. На карнизе башни, в трещине, рос кустик резеды, а в небе над крышей застыло перистое облако, схваченное вечерним солнцем. Картина была незамысловатая, но веселая, радостная. Будто тот, кто смотрел из окна, чему-то улыбался.
– Э, нет, сударь, меня господь не сподобил. Наш послушник рисует. Я раз увидел, как он углем на стене воробьев изобразил, так они как живые вышли. – Настоятель вдруг усмехнулся. – А дайте-ка я вам его наброски покажу.
Незаметно было, что гостю сильно хотелось посмотреть, но попробуй, откажи после оказанного гостеприимства… Молодой человек учтиво склонил голову.
Златоуст достал с книжной полки деревянный короб.
– Вот… Снова вид из окна, в другую сторону, дорога за ворота, лес… – Гость кивал, скользя взглядом по рисункам. Чайки уселись на крыше часовни, монахи набирают воду из колодца, стрекозы над монастырским прудом – все просто и безыскусно. – Я велел ему переписать несколько фамильных портретов с королевских альманахов, пусть у нас будет своя небольшая галерея… Посмотрите-ка, сударь. Этот, по-моему, особенно удачно вышел.
Нить разговора, и без того натянутая, резко оборвалась. Оба молча смотрели на портрет, который Златоуст достал из короба – настоятель ждал, что скажет гость, а тот, видимо, не знал, куда деваться.
Наконец Златоуст спокойно спросил:
– А ты думал, Расин – тебя не узнают?
– Так и думал, – честно ответил князь, приходя в себя. – Я ведь особа в Светломорье не такая известная… Неужели сразу поняли?
– Сперва-то решил, что показалось – просто лицом схож. А когда шрам на виске разглядел, тогда уж и узнал. – Князь непонимающе взглянул на него, и Златоуст пояснил: – Я Любомудра племянник, и на Лафии не раз бывал, тебя ребенком видел. Ты-то меня не помнишь. Да уж, дивное утро для нас обоих…
Расин, закусив губу, чувствовал, как краснеет. Чтобы скрыть неловкость, он отвернулся, будто рассматривая рисунок у окна, ближе к свету, а незаметно для себя и вправду увлекся.
На портрете ему было лет пятнадцать. Он сидел в огромном кресле, опираясь о книгу, положенную переплетом вверх на подлокотник, и мечтательно смотрел в окно. Окна на портрете не было, да и саму обстановку набросали кое-как, отдельными штрихами, но Расин помнил, как сидел именно так, напротив окна – стрельчатого, под самый потолок… Оно выходило на город. Портрет казался незаконченным, но черты лица смотрелись так, словно художник трудился над ними часами.