– Ну, ваша светлость, что не поделили с господином Ванцерой? – спросил настоятель. – Неспроста ведь такой путь выбрали…
…После короткого разговора настоятель вышел за дверь и послал за сидельцем.
– Очень плохи твои спутники? – обернувшись от двери, спросил он Расина.
– Им бы дня два не вставать, сил набраться, а там сами на поправку пойдут.
– Не беспокойся. Приглядят за ними, есть кому.
Расин приоткрыл окно. Раннее солнце золотило излучину Салагура, и князь закрыл уставшие от ночного бдения глаза, чувствуя, как ветерок обвевает лицо.
– Благодать у вас тут…
– Так оставался бы.
– Рано еще. Грехов поднакоплю, приду – чего вас зря теснить.
Дверь еле слышно скрипнула.
– Входи, входи, – пригласил кого-то настоятель. Расин глянул через плечо.
В келью вошел невысокий худой инок в темно-синей рясе с охровым кантом. Поклонился и встал у дверей. Лицо закрывал низко надвинутый капюшон. Видно, это и был Златоустов сиделец.
– А ты ступай и ни о чем не тревожься, – обратился к Расину настоятель.
Тот кивнул, отвернулся от окна и встретился взглядом с монахом.
Из-под надвинутого капюшона инока блестели глаза. Необыкновенно большие и круглые, будто даже не человеческие, они смотрели прямо на Расина. В келье стало тихо, только слышно было, как всплескивает речная волна, набегая на галечный берег.
Расин, сам того не замечая, подался вперед, пытаясь разглядеть лицо монаха. Но тот отступил назад, в тень, и теперь даже глаз его не было видно.
Долго, протяжно вскрикнула чайка, разорвав тишину.
– Ступай, ступай, – повторил Златоуст. Князь вышел, еще раз посмотрев на монаха.
– Доброе утро, Паломник, – сказал настоятель, когда за Расином закрылась дверь. – А знаешь, что за гость пожаловал? – он кивнул вслед князю.
Паломник низко пригнул голову и ответил чуть слышно:
– Не ведаю.
Златоуст улыбнулся.
– И вправду, откуда? Гостям помощь нужна, так что попрошу я тебя вот о чем…
Расин спускался по крутым истертым ступеням лестницы. Перед глазами все стоял тот набросок, в котором так удивительно была схвачена каждая черта… Настоятель сказал, кто-то из монахов умеет рисовать. Рисует с фамильных портретов… Князь приостановился, перебирая в памяти портреты, которые с него писали – не так много их и было. Обычные позы, в которых рисуют титулованных особ – полуоборот, сидя, стоя, спина прямая, подбородок поднят, волосы зачесаны. По-другому не принято. Так и разрешили кому-то из придворных живописцев малевать младшего принца лентяем, который развалился в кресле и думать забыл про учебу…
– Да нет, что же это, – прошептал князь.
Рисовали не с портрета – его и быть не могло – а по памяти. И рисовал тот, кто знал самого Расина, наблюдал эту позу, выражение лица… Нет, Златоуст не все сказал. Князь повернулся на ступенях, чтобы вернуться к настоятелю, но тут дверь распахнулась, и через порог шагнул тот самый монах.
Расин вскинул голову и застыл на месте.
Паломник потянулся за капюшоном, чтобы натянуть его на голову, но от волнения не нашел и опустил руку. Прислонился к стене. Свет из оконниц падал прямо на него, жестоко, неумолимо обнажая каждую черту лягушачьего лица. Князя взяла оторопь. Он смотрел, не отводя взгляда, и видел те самые большие, круглые, и вправду нечеловеческие глаза.
– Кто вы? – тихо спросил Расин.
Странный монах стоял, не отвечая, и тоже смотрел на князя. Наконец он поднес руку к губам и опрометью кинулся мимо. Расин остался один.
…Арвельд изнывал от нетерпения, когда Паломник вдруг ворвался в келью и захлопнул дверь.
– Что случилось? – вскинулся Сгарди.
Паломник перевел дыхание.
– Друзья твои нашлись, Арвельд!
VI
Гессен спал беспокойно. Муторный, тяжелый сон мучил его. Мальчик метался, вздрагивал, потом начинал бормотать. Паломник прислушался к его бреду, встал со своего места и склонился над Гессеном: тот говорил на старом, мертвом языке, почти забытом в Светломорье. Дернулся во сне, стал тереть шею, будто пытаясь скинуть невидимую удавку, и на ворот его упал кулон на тонкой нити.
Паломник приподнял серебряный круг, разглядывая змейку.
Солнце в этот миг затянуло рваным облаком, и келью накрыла тень. А змейка переливалась и сверкала, точно сама по себе, разбрасывая ослепительные мелкие радуги. Зеленоватый сполох трепетал на щеке Гессена.