Отец Сережи, Павел Николаевич, явно пребывал в послепохмельном состоянии. Опухшее лицо, скрывающая ранние морщины жесткая щетина. И спина какая-то согбенная — то ли от работы, то ли от навалившегося горя... А может, от того и другого вместе?
— Вы, конечно, догадываетесь, почему я пришел к вам? — представившись, начал Владимир.
— Догадываюсь, догадываюсь, — покорно закивал Павел Николаевич.
— Это вы писали? — без обиняков спросил Тимофеев и показал Павлу Николаевичу ксерокопию газетного обрывка.
Тот, видимо, будучи близоруким, поднес бумажку близко к глазам. Почти по слогам прочитал потрескавшимися губами:
— «Серега! Ежели еще раз не откроешь дверь, знай — убью. Отец»...
Павел Николаевич зачем-то перевернул бумажку, словно хотел убедиться, не написано ли там еще чего, затем медленно опустился на облезлый табурет и зарыдал. Ключицы его заходили, как поршни.
— Успокойтесь, успокойтесь, пожалуйста... — Владимир положил ему на плечо крепкую ладонь. — Согласитесь, это вы писали?
Павел Николаевич вытащил из брюк не первой свежести платок, громко высморкался.
— Да, я писал. Был грех, — произнес он потухшим голосом. — Но я не убивал сына. Не у-би-вал!
— А вам пока никто этого и не ставит в вину.
— Тогда чего же вы хотите?
— Как эта бумажка могла оказаться в куртке убитого Сережи?
— Как? — Павел Николаевич с трудом проглотил подкативший к горлу ком. — Эту записку я оставил в дверях, когда приходил и мне не открыли.
— А когда вы приходили к бывшей жене?
— Четырнадцатого апреля. Как сейчас помню. На опохмелку денег не хватило. А мне даже дверь не открыли. Я и написал от злости записку. Знать бы, что так получится...
— В какое время вы там были?
— После обеда.
«Нет, не врет, — решил Тимофеев. — Надо обязательно узнать у Галины Ильиничны, кто первым вышел из дому — она или Сережа — после грозного визита отца... И кто первый увидел и подобрал эту злополучную бумажку...»
— Где вы были шестнадцатого апреля?
Павел Николаевич потупил взор.
— Четырнадцатого, после визита к Галке, я встретил дружков. Ну, раздавили пару пузырей. Стал возвращаться, а навстречу — «Луноход»... милицейская машина. Загребли в вытрезвитель. Выпустили только семнадцатого. Я же плотник... Помог там, в милиции, рамы отремонтировать. Вернулся в свою берлогу — а тут такая новость. Как обухом по голове... Лучше бы мне не жить.
Павел Николаевич схватился обеими руками за голову и беззвучно затрясся на табурете...
Справка из медвытрезвителя удостоверяла правдивость рассказа отца Сережи. Однако, как выяснилось, мать, Галина Ильинична, которая четырнадцатого первая вышла в коридор, когда удалились шаги Павла Николаевича, не обнаружила ни в дверях, ни на полу никакой записки.
— Ее просто не было, — удивилась она.
«Как же тогда записка попала в карман убитого, через кого?.. Неужели кому-то так было нужно?» — эти вопросы не давали Тимофееву покоя.
Вот она, ниточка. Может быть на сегодня — самая главная. Поцепче ухватиться за нее — и клубок раскрутится. Но для этого сначала надо его найти...
Утро нового дня началось с совещания. И, как всегда, первыми словами Ахунова были:
— Ну-с, так чего мы на сегодня имеем?
Тимофеев подробно рассказал о своем визите к Галине Ильиничне, о жизни Сережи, о его увлечениях и друзьях. Рассказал также о посещении отца мальчика, Павла Николаевича. Показал и справку из медвытрезвителя.
Марат Давлятович повертел ее и вздохнул:
— Я так и думал... — и, словно оправдываясь, добавил: — Лишняя проверка никогда не мешает.
Потом вопросительно посмотрел на Тимофеева.
— Так как же эта странная бумажка могла попасть в карман к убитому?...
— Думаю, подбросили. А вот кто... — и Тимофеев неопределенно повел плечами.
Версия о возможном наезде машины и о том, что недобросовестные водители, боясь праведного суда, попытались спрятать «концы в воду», тоже не подтвердилась. Проверял ее Ахунов.
Теперь нужно было встретиться и поговорить с близкими друзьями Сережи. Возможно, те что-нибудь слышали от убитого или видели.
— Здесь подход нужен осторожный, деликатный, — подчеркнул Ахунов, — чтобы не спугнуть ребят, если что-то знают. Действуй, Володя. А я тут сам тоже кое-что проверю...
Марат Давлятович взял ручку, сделал какую-то отметку в служебном блокноте и буднично пожелал:
— Везения...
«Хорошо бы», — подумал про себя Тимофеев, уходя.
Вот только везения, жаль, не намечалось...
...Владимир решил встретиться с ребятами прямо в школе — вызвать в учительскую по одному и расспросить. Идти к ним домой — значит привлечь внимание любопытных соседей, а заодно дать родителям обоих мальчиков повод для волнений — скорее всего, беспочвенных.