– А привыкнешь, пойдешь за Норова? – тётка захохотала.
– Он сам меня не возьмет, – и Настя засмеялась. – Кому ж нужна растяпа?
– Ох, Настька, дитё ты еще малое, – тётка пригладила непокорные волосы боярышни. – Всякому мужу своя жена. Для кого растяпа, а для кого – птица райская. Ну что ж так-то сидеть? Идем нето, навеси сторгуем для тебя. Да в кожевенную сторону заглянем, чай, обувка новая готова.
– Идем, голубушка, – Настя засуетилась, да второпях опрокинула кувшин с водой.
– Растяпа, – тётка вмиг озлилась и отвесила подзатыльник. – Настька, хоть и дочь ты мне, а косорукости не спущу. Да что ж за беда-то с тобой!
– Я Анютку кликну, приберет, – Настасья опустила голову, потерла затылок: рука-то у тетки крепкая.
– Иди уж, дурёха, – Ульяна шагнула из ложни, Настя – за ней. – Ладно, сдюжим. Приданого за тобой дам, кто б не посватался. Что смотришь? Боярин щедро одарил. Ты молись на него, молись.
Пока топтались на пороге, навстречу вышел Алексей. Настя запнулась, встала как вкопанная, и было с чего. Взор у парня огненный, едва не дикий, а все одно – отрадно. Боярышня давно не видала пригожего воя, и теперь глядела во все глаза, румянилась и себя не помнила.
– Ты что здесь? – Ульяна смотрела на Алексея суровенько. – Бабья половина, так что тут вою делать?
– Зинка сказала, что в городище собрались. Боярин велел повсюду с вами ходить, – Алексей поклонился урядно. – Нынче мой черед стеречь.
– Вона как, – тётка улыбнулась. – Ну пойдем, охранитель. – Прошла вперед, за ней двинулась Настя, да едва шла, боялась упасть, так коленки тряслись.
Поравнялась с воем и вовсе дышать перестала, а тот как нарочно, за руку взял и да ожёг горячими пальцами. Правда, выпустил скоро, чтоб тётка не приметила.
Насте бы упрекнуть парня, взглядом суровым упредить, а не смогла. Радость девичья пересилила, затуманила головушку.
С подворья вышли и встали в воротах полюбоваться на небушко. Уж сколь дней дразнило, окаянное, долгожданным солнцем, то серело, то светлело, то дождем поливало.
– По прямой ступайте, – Алексей указывал. – По мощеному. Инако потопнете, снег потаял.
И пошли: впереди Ульяна с боярышней, позади Алексей. Шагали торопко, опасались скорого дождя.
На подворье кожевника забрали обувки богатой, а на торгу нашли навесей долгих из тяжелого серебра. Сыскали и шелка на платки да выходные рубахи.
В боярские хоромы возвращались под дождем, едва не бегом: ливнем окатило спорым и частым. У крыльца тётка увидала девок, что принялись болтать с ратными, и поспешила разогнать бездельников, оставила Настю одну рядом с Алексеем.
– Боярышня... Настя... – вой шагнул ближе, навис над девушкой. – Сколь дней не виделись, хоть взглядом подари.
– Что ты, что ты, – Настасья шагнула на приступки. – Зачем говоришь такое? Уходи.
– Уйти? Куда? Разве только в прорубь прыгнуть. Без тебя жизни нет. Постой, не уходи. Дай хоть миг малый на тебя полюбоваться, – шел за ней, упрямый, не отступал.
В темных сенях догнал бедняжку, за руку ухватил, к себе дернул и зашептал горячо:
– Не по нраву я тебе, так гони, кликни ратных, но не отпущу, пока не скажу... – прижался щекой в курдявой макушке. – Настя, люба ты мне. Сон потерял, все о тебе думаю. Знаю, что неровня мы, а сердце иное шепчет. Только слово скажи, заберу тебя и увезу, куда захочешь. Обвенчаемся, место сыщем. Я узлом завернусь, а бедовать не станем. Меч при мне, силы есть, стяжаю для тебя и злата, и почета.
Насте бы гнать от себя парня, а не смогла. Руки подняла оттолкнуть, а уронила их да прижалась щекой к крепкой груди. Замерла и глаза закрыла.
– Любая, милая... – шептал Алексей, целовал в теплый висок. – Как стемнеет выгляни в окошко, ждать буду хоть всю ночь.
– Алёша, нельзя нам... – шептала, слезами умывалась. – Ступай, ступай. Увидят, так плетьми тебя засекут.
– Пусть секут... – и гладил шелковые косы.
Боярышня вздохнула глубоко и толкнула парня от себя:
– Не подходи больше, себя не печаль и меня не тревожь. Не будет ничего, не дозволят. И не отпустят никуда, – слезы утерла рукавом. – Увязла я тут, застряла, как в силках... Уходи, уходи, Христом богом прошу.
И побежала по сеням, себя не помня. В ложнице упала на лавку и залилась слезами, сама не разумела горькие слезы-то иль сладкие. На виске чуяла огневой поцелуй пригожего ласкового парня, а в головушке кудрявой лишь одна думка и билась: "Увезу, куда захочешь...".
От автора:
Изверг - отвергнутый кем-либо или чем-либо, выброшенный, изгнанный откуда-либо человек. Так на Руси называли людей, которые покинули свой род, изверглись из него.
Глава 12
– Боярин! Сбоку, гляди! – Бориска кричал, как чумной, секся с дородным воем. – Обернись!!
Вадим и сам чуял, что ворог близко, а потому, не глядя, чиркнул воздух мечом, да угодил: чужой захрипел и рухнул на землю. Да вот передышки Норову не дали! Насели двое, секлись, как черти и не боялись ни смерти лютой, ни Господнего суда.
Боярин сразу разумел, что вороги неумелые, но злые и лютые. В том и уверился, спустя мига три, когда оба рухнули на окровавленную твердь: один без головы, второй с распоротым от горла до пупа туловом.
– Борис! – крикнул ближнику. – Гони их посолонь! Митрохин десяток где?!
Сумятин спихнул мертвяка с меча, треснул сапогом по бездыханному и указал в сторону, где сеча еще кипела, но уж начала угасать.
Малая весь на подступах к Гольянову пылала: домки искрили, исходили черным дымом. Заборцы попадали, перегородили узкие дорожки. На земле, куда не кинь взгляд, мертвые: посеченные, побитые стрелами, задушенные. У сгоревшего подворья на земле лежала баба брюхатая с вывернутой шеей, обнимала мальчонку со стрелой в горле. В десятке шагов от нее – мужик с отрубленными руками.
Вадим злобу в себе душил, но выть хотел, как пёс издыхающий. Знал, что слабины дать не может, а потому дело свое делал, разумея – поперек горла ему набеги чужаков, которых жадность толкала на изуверства. Лезли, безбожники, на спорные земли, за поживой – златом и дармовыми холопами.
– Боярин, согнали их, – подскочил десятник Зуев. – Митрохе в плечо стрелой угодили, Афоньке ухо начисто снесли, а так все живые.
– Живых чужаков есть сколь? – Вадим пробирался промеж пожженных домков.
– Один остался, токмо руку отсекли, – Зуев не отставал.
Норов завернул за покосившийся забор и встал, не нашел в себе сил шага сделать. Чаша переполнилась, приняла в себя последнюю горькую каплю беды.
На земле девчонка лежала мертвая: молоденькая, коса светлая. Лицо к небу поднято, руки в стороны раскинуты. Рубашонка на ней изодрана, запоны и в помине нет. В груди стрела торчит: глубоко увязла, не вытянуть.
Вадима будто ледком окатило, а внутри огнем занялось! Почудилось на миг, что видит перед собой Настасью, взвыть хотел, да горло будто узлом стянуло. Так и стоял столбом, глядел на жизнь загубленную.
– Измывались, сильничали, – Борис подошел. – Девчонка ведь совсем.
Теми речами и добил Норова, будто под дых сунул.
– Ну и хватит, – злобно выдохнул Вадим. – Потерпели и довольно. Борис, живого ко мне, – более не сказал ни слова и пошел к уцелевшему домку, куда уж тянулись людишки, которым посчастливилось выжить.
Такое Вадим видел и не раз, и не два: народец сбился в кучу, голов не поднимал, да и слов не кидал. Знал Норов, что через малое время поднимется вой, плачь начнется, когда войдут люди в разум и вспомнят об убиенных родных.
Взошел на крыльцо, оглядел меч свой, но в ножны прятать не стал. Потом приметил, что ратники его волокут окровавленного вражину.
– Вот, – Бориска глядел, как кидают изувера под ноги боярина. – Как ты велел.
Норов сжимал зубы до скрежета, себя унимал, помня о замученной девчонке в разодранной рубахе. Сошел с крыльца и без слов ударил рукоятью меча в зубы ворогу. Выбил все подчистую.