– Культю перетянуть чем есть, посадить на коня и отправить домой, – Вадим вытер меч о спину кричащего. – Как в разум войдет, мне скажи.
Потом шагнул к крыльцу и уселся на приступку, стал слушать тот вой, которого ждал. Люди заметались, иные на землю уселись за голову схватились.
Через малое время подвели коня, на нем увидал Вадим безрукого:
– Сколь протянет? – спросил Бориску.
– Как свезет. День, другой, много пять. Ежели лекаря сыщет, то выживет. Боярин, может, сразу его порешим? Что ж так пытать-то?
– Два дня сойдет, – с теми словами двинулся к вражине: – Ты, пёс, к хозяину своему доберешься, так передай, что боярин Норов велел сказать, не будет более пощады. Кто к нам полезет, сгинет. Ни одного холопа с земель князя Вячеслава не возьму, всех порешу. Всякий, кто попадется мне, простой смерти не обретет. Резать буду, как свиней, да по частям, – говорил спокойно, голоса не поднимал, но с того все вокруг и притихли: страшен был и сам Норов, и речи его.
Безрукий заходился воем, разевал окровавленный рот.
– Что орешь? Руку жалко? – Норов и ликом не дрогнул, обернулся к Борису: – Руку-то его сыщи и к седлу привяжи.
– Боярин....так...как же... – Сумятин глазами хлопал. – Не по-людски.
– Да ну, правда? – Вадим и бровью не повел. – Ты пройдись по веси и скажи мне, где тут по-людски. Пока мы с ними по-людски, они нас, как скотину. Ты вон девке той, что за поворотом лежит, пойди и расскажи, что по-людски надо. Иль мужику, что семейство не смог оборонить, лишился рук по самые плечи. Говорю, привесь ему на седло.
Сумятин брови свел, но через миг, оглядев воющий народ, кивнул, мол, правый ты, боярин.
– До Гольяново дойдем, погорельцев свезем, – Норов взял поводья из рук Зуева, поднялся в седло. – Потом в Порубежное.
Тронул коня и поехал, дороги не разбирая. Но отчаяния себе не позволил, ухватил думку и надолго пропал. Много времени спустя, когда догнал его верный Бориска, высказал:
– Не будет боле спорных земель. Рать соберу и откину изуверов подальше. Подсохнет, тронусь в княжье городище. Стану просить князя Бориса о помощи. Он, чай, не дурень, сам разумеет, что пора дело решать. Сколь еще будем хоронить молодых? Сколь еще ребятишек в землю зароем?
– Давно пора, Вадим Алексеич. Вместе все осилим. Сотня за тебя в огонь и в воду, – Сумятин будто вздохнул легче.
– Борис, буду просить боярина Щурова посадить тебя в Гольянове. Ты раздумай, сдюжишь ли. В помощь дам полтора десятка наших, боле не могу, сам знаешь. Кроме тебя некому оборонить. Крепостица эта, как заноза. Щуров не шибко умный, один не управится. Ну, а я слово даю, что рубеж отодвину, чтоб ни одна тварь не сунулась.
– Раздумаю, – Сумятин кивнул и более слов не кидал.
В Гольянове время тянулось, будто тощая лошаденка воз волокла, и до того тоскливо, что Норов согласился пойти в гридню боярина вечерять с ним. Пошел и едва не взвыл: Щуров говорливый, смешливый и пустословный. Вадим возил ложкой в мисе со щами и глядел по сторонам. Догляделся…
В гридню вошла жена хозяйская, боярыня Анна. Поклонилась урядно, да улыбнулась, глядя на мужа. Щеки у боярыни румяные, да с ямочками, сама она ладненькая и плат бабий уж очень к лицу.
Вадим голову к плечу склонил и смотрел, как пошла боярыня к мужу, как положила руку на его плечо, как встала за его спиной, будто опорой сделалась. В том Норов увидал знак, а миг спустя и благословение Божье, иначе и не скажешь.
Вадим, глядя на боярыню, да щеки ее с ямками, порешил, что и ему бы надо, чтоб кто-то стоял за его спиной, улыбался и смотрел ласково. Норов задним умом разумел, что и не кто-то вовсе, а кудрявая боярышня Настасья. Покосился, дурилка, на свое плечо, будто там сей миг и лежала тонкая девичья ручка с худым перстеньком на пальце. Малость повздыхал, очухался, а тут как назло, солнце проклюнулось вечернее, кинуло луч свой прямо в гридню, да угодило туда, где чудилась Норову Настина рука…
И будто легче вздохнул, заулыбался, а потом и вовсе обрадовался. Еще и себя укорил, что так долго не замечал простого, того самого, что под самым носом обреталось.
– Боярин, благодарствуй за хлеб-соль, – Вадим встал из-за стола. – Пора в дорогу.
– Ты куда к темени-то? Ночуй, а поутру тронешься, коли невтерпеж, – Щуров, по всему видно, удивился.
– Недосуг, – только и сказал.
Поклонился боярыне, кинул ей улыбку счастливую и пошёл вон из гридни, разумея, что уряд порушил. Но шагал быстро, не оборачивался и вскоре выбрался на крыльцо боярских хором. Встал, расправил плечи и поднял голову к вечернему небу, а там и закат яркий, и синь весенняя, и птиц стайка.
– Борис! – кричал, как полоумный. – Собирай отряд! В Порубежное идем!
Ратные, что поблизости копошились, забегали, Сумятин подгонял их крепким словцом, а потому и через малое время собрались и пустились в дорогу.
Шли по берегу реки: Норов впереди, за ним десятки. Вадим глядел в сумерки вперед себя, подгонял коня, не жалел животину. Себе же и удивлялся, как быстро все для себя порешил, как скоро счастлив стал. С того и понукал коня, хотел скорее добраться до дома, но более всего – заглянуть в глаза Настасьи, увидеть улыбку ее сердечную. Задумался уж и обнять ладную боярышню, но себя одернул: невместно к девице руки тянуть.
Думки Вадимовы перекинулись на леденцы и пряники: обещался гостинец привезти для Насти. Огляделся Норов, а вокруг лишь река, лес, а стало быть, никаких торговых лотков и в помине нет. В задумчивости и не заметил, как сбился конь верный с шага, как встал, не чуя более хозяйского указа. Глядел Норов на реку, да не видел, все чудилась боярышня и светлый ее взгляд.
На сердце потеплело, а так-то поглядеть – загорячело, обдало огнем и согрело. А миг спустя послышался треск громкий. Вадим тряхнул головой, очнулся и поглядел на реку; лёд вздыбился и хлынула из-под него водица, смыла грязь и серость. Вот прямо как кудрявая боярышня стерла ласковой рукой печаль с неприкаянного сердца Норова.
Глава 13
Настасья уж половину ночи металась по ложнице, дергала ворот рубахи, задыхаясь. И вот ведь беда – ставенку не откроешь, воздуха прохладного не глотнешь! Стоит же под окном ратник молодой, поджидает, что выглянет.
– Алексей, Алексей…что ж нелепие творишь? Зачем стережешь? Почто проходу не даешь? – сама себе жалилась.
Без малого седмицу маялась Настасья, сама себя не узнавая. А как иначе? И к вою пригожему тянуло, и страшно было. Ведь впервой так парень донимал, стерег, но и радовал.
И не сказать, что Настасья убивалась по Алексею, чай, и до него глядели на боярышню и слова ласковые кидали, но все ж опалило девичье сердечко, а в думки внесло непонятное, но и сладкое. Может и вовсе полюбила, если б не наука отца Иллариона.
Настя себя помнила, сословия не роняла и к парню в окошко по ночам не выглядывала. Днем же, когда после урока выходила из гридни боярина, видала Алексея; тот балагурил с девками, шутковал с работными и к боярышне не лез. Настасья поначалу думала, что стережется, ее оберегает, а уж потом разумела, что такое ей не по душе. Тайком в окошко стучать, сманивать девицу – нехорошо, и о том уж сколь раз упреждал её и добрый Илларион, и мудрая тётка. Если не убоялся Алёша плетей, так отчего не пошел к Ульяне, не бросился в ноги и не попросил боярышню в жены? Знала Настя, что девицы худородные находили себе мужей и в иных сословиях – купеческих, мастеровых. Алексей – ратник, сын десятника, не простой какой, и ей, сиротке, без малого ровня.
– Душно…тесно… – Настя дернула ворот рубахи и выскочила в сени.
По темени не сразу и поняла, куда идет, опомнилась уж тогда, когда присела на лавку в боярской гридне, где ночевала не единожды, пока Норова не было на подворье. Дрожащей рукой распахнула ставню и щедро глотнула прохлады ночной.
– Господи, что ж делать? – смотрела на образок в углу да на малый огонек лампадки. – Помоги, вразуми… – шептала, бедняжка, слезами умывалась. Много время спустя, уснула, сложив руки на оконце, уронив на них головушку.