– Зачем плачешь? Беда какая? Иль я чёртом тебе вижусь? Настя, смотри, как раньше смотрела, улыбку кинь, – потянулся к боярышне и зарылся лицом в душистые волосы. – Знаю, что не люб тебе, но ведь и не противен. Настя, пташка, чем нехорош? – шептал, задыхался.
Разум обронил и не чуял того, что боярышня отталкивает, изо всех силенок рвется из рук Норовских. Опомнился уж тогда, когда уронила кудрявая глиняную канопку и та со стуком упала на пол.
– Отпущу, не трепыхайся, – вздохнул тяжко. – Настя, дурного не сотворю. Разуметь хочу, что тебе надобно. Что дать тебе? Проси, указывай. Отказа ни в чем не будет. Хочешь очелье златотканое? Иль бусы с самоцветами?
Настасья шагнула от Норова, руки к груди прижала и пыталась слезы унять:
– Боярин, зачем же торгуешь меня? Ты и так все порешил, чего ж зря тратиться, – утирала слезы рукавом рубашонки.
Норова проняло, да еще как! Сказать, что любви у нее торгует, так и вовсе возненавидит. Купить можно всякого, но только не тепла сердечного. А вот того тепла и хотелось аж до темени в глазах.
– Не торгую, кудрявая, все, что есть отдаю, – смотрел на девушку, разумея, что напугал ее. Сам себя пугал, такого одурения за собой и не помнил. В бою и то тише был...
– Отдариваться нечем, – глядела сквозь слезы, вроде, и жалела его и боялась.
Норов руки опустил, поник, смотрел на боярышню и дивился красоте девичьей. Волосы шелковые покровом по спине, глаза, что камни драгоценные. Под рубахой грудь высокая трепещет, стан стройный покоя не дает...
– Настёна, ведь не отступлюсь, – правду молвил. – Если б не дал тебе слова ждать, свадьбу справили на Красную горку. И неволить тебя не хочу, и отпустить сил нет.
Она голову склонила, стояла молча, а потом вздрогнула и к дверям ложницы двинулась. Не пустил Норов, взялся за волосы шелковые и к себе потянул. Руками крепкими обвил, прижал к груди и целовать принялся.
Кровь забурлила, разум потух... И вовсе бы не отпустил девицу, но разумел, что стоит она столбушком, сносит безвольно ласки его.
Отступил, смотрел, как текут по щекам ее слезы, да сам себя корил. Без слов подобрал с лавки охабень теплый и накинул на тонкие плечи:
– Ступай, любая, озябнешь, – и подтолкнул легонько к двери.
От автора:
Страда - напряженная летняя работа на полях (в период косьбы, жатвы, уборки хлеба), а также время, пора такой работы.
Глава 16
– Настька, да что ты спотыкаешься? – шипела тётка Ульяна. – Не с той ноги встала?
Боярышня и рада бы ответить, но слов не отыскалось. Рассказать, что ночью глаз не сомкнула? Вертелась на лавке и горе свое нянькала? Промеж того проулок, по которому шли, уж больно узок был да тесен. Заборцы близко друг к дружке, кусты, что по теплу взбухли почками, насажены густо: неба не видать, воздуху не глотнуть. Задыхалась Настасья, но тётке о том не сказала, не захотела тревожить. Молвила иное:
– Подол у нового летника долговат, – прошептала. – Не привыкла еще.
– Так привыкай, инако упадешь и расшибешься, – Ульяна оглядела узенькую улочку и указала перстом на подворье. – Зина, сюда нам, нет ли?
– Туточки, боярыня, – румяная деваха улыбалась. – Гуляевых.
– Добро. Ты ступай, обожди нас у воротец. Мы кружев торговать, – Ульяна взяла за руку боярышню и ступила во двор.
Настя огляделась, увидала кусты боярышника вокруг дома. Вслед за тем улыбнулась горько: не помог Глаше оберег*, не схоронил от обидчика.
Утресь тётка шепнула, что идти надо в чужой дом да по важному делу, намекнула, что девице помочь, какую обидели. Настя расспрашивать не стала, кивнула и собралась. Думки в голове не о страдалице Глаше, а о себе самой, несчастной. Промеж того и о боярине Норове, и об Алексее…
И ведь думки-то непростые, сплошь неотрадные. Норова боярышня опасалась, а за Алексея тревожилась! Нынче увидала его на подворье боярском, приметила и губу разбитую, и синеву на щеке. Парень улыбался ей, а она – трепыхалась.
– Здрава будь, хозяюшка, – Ульяна улыбалась тётке бледной, что вышла приветить на крыльцо. – Говорят, дочь твоя кружева справные плетёт. Так ли?
Ульяна говорила громко, видно углядела, что соседи навострили уши, повисли на заборе, смотрели на важных гостей.
– Так, боярыня, так, – удивленная баба кланялась. – Зайдите в дом, не побрезгуйте.
В дому чисто, степенно, да и не убого. И полы скоблены, и половицы свежие. Лавки широкие, оконца большие. В светелке малой, куда поманила гостей хозяйка у окна сидела девица...
Настя едва не заплакала, глядя на страдалицу. Лик у девки белый, чуть ли не синий, взгляд потухший. Сама худенькая, пальцы прозрачные, а вот коса долгая и толстая да кончик кудрявый.
– Здрава будь, рукодельница, – и наново Ульяна улыбалась. – Ты гляди, Настасья Петровна, красота-то какая, – потянулась к столу, за каким девка работала.
Девица встала и поклонилась, коса долгая ее свесилась до пола, будто змейка мертвая. Настя лицо удержала, зная, что слезами своими только горше сделает.
– Я б тесьмы взяла, – Ульяна потянула моток. – Экая затейливая. Кто наставлял тебя?
– Большуха Лукина пестовала, – голос у девицы тихий, будто сухой. – Вторым годом померла, животом мучилась.
– Такую мастерицу, пожалуй, и в княжьем городище приветят. Есть у меня знакомица одна из тамошней слободки. Хорошая женщина, добрая. С братом живет. Вдовец он бездетный. Домок справный, подворье крепкое. Так вот знакомица девок учит кружева плесть. Ты, Глаша, поехала бы, науку переняла. А я уж расстараюсь, серебрушек дам на житье. Боярин Норов просил за тебя, разумеешь? – Ульяна бровь изогнула.
Хозяйка тихонько охнула и за горло схватилась тонкой рукой, вслед за ней дочка затряслась.
– Ну, будет вам, – боярыня не дала крику взрасти. – Утресь весточку ей послала, дён через десяток ответ получу. Ты, красавица, в дорогу собирайся, готовься. Поучишься годок, другой, возвращайся, если будет охота. А нет, так там и осядешь, чай, такой девке женишка сыскать, только свистнуть. Приданым Норов не обидит.
Пока мать с дочерью охали, плакали, Настасья стояла ни жива, ни мертва. Подумалось, что боярин Вадим девицу обидел, а теперь откупается, серебром платит. А уж когда размыслила, поняла – отсылают Глашу из-за нее. Норов наигрался девушкой и бросил, а она, Настасья, своего часа ждать станет.
Едва не задохнулась боярышня: светелка тесная, стены давят. Протянула руку к горлу и рванула ворот нарядного богатого летника. Сердчишко застучало громко, кровь в голову кинулась!
– Тётенька, на улице тебя обожду, – кивнула наскоро хозяевам и кинулась по сеням во двор.
Себя не помня соскочила с приступок и бегом до ворот. А в проулке-то не легче: тесно, темно. С того и закружилась головушка, перед глазами круги мутные запрыгали, а ноги сами собой понесли на простор уличный.
– Батюшки, Настасья Петровна, куда ж ты? – Крепкая рука удержала за плечо. – Ты откуль такая бледная? Напугал кто?
Настя оглянулась и увидала Ольгу:
– Здрава будь, Ольга Харальдовна, – Настасья вздохнула легче на широкой улице. – К Гуляевым ходили за кружевом.
– И что? Такое страшное, что ты сломя голову несешься? – Ольга глядела неотрывно.
– Нет, что ты, – Настя поднесла руку ко лбу. – Тесно там, того и страшусь. С детства.
– Все бояре чуть с придурью. Помню, была в княжьем городище, так там боярыня одна сомлела, когда увидала кровищу у парня. Тот по сопатке схлопотал в шутейной драке, – Ольга усмехнулась. – Чего ж ты в тесноту потащилась?
– Тётенька повела.
– Все за тёткой ходишь? Уряд блюдешь? Говорила тебе, сыщи в себе бо ярое, инако всю жизнь станешь плясать под чужую дудку. Себя учись беречь, о себе думать. Охота тебе в тесной крепости жизнь свою прожить, ежели задыхаешься? Сколь мест на свете просторных, а ты тут застряла. Хотя куда уж тебе, нежной от тётки? Сначала она будет за тебя жить, потом муж, – Ольга подбоченилась, мол, боярское племя не чета ей, вольной.