– Учили так, иной жизни не ведаю, – Настя силилась улыбнуться.
– Эх ты, сердешная, – Ольга брови изогнула жалостливо. – Где ж улыбка твоя светлая? Потеряла? Изжила?
Настя с ответом не нашлась, чуя, что правда за Ольгой, что жизнь ее сиротская еще горше сделалась. Кивнула боярышня, прощаясь и пошла навстречу Зинке, что выскочила из проулка и бросилась к ней.
– Настасья Петровна, тётенька ищет, – девка потянула за собой в тесноту.
Настя себя перемогла и шла покорно, а вот в душе росло горячее и недоброе. И не понять с чего? С Ольгиных ли слов иль со своей думки, что легла и на сердце, и на ум.
До боярских хором шли молча, оглядывая голубенькое небо, да травку тоненькую, что взошла под заборами по теплу, обещая вырасти вскоре. Вот так и думка Настина проклюнулась и взросла, терзала боярышню, но и понукала сделать то, о чем думалось.
На подворье Настя, сжав кулаки, оглядывалась по сторонам искала Алексея. Тот и не промедлил, показался у ворот и принялся взглядом жечь. Настя и глаз-то не отвела, а проходя мимо пригожего, шепнула:
– Как стемнеет, приходи под окошко. Ложня у меня теперь другая, сыщешь?
– Сыщу, любая, – блеснул белозубой улыбкой и подался от боярышни.
После Настасья метнулась в хоромы, заперлась в ложнице своей просторной и упала на лавку. Сама пугалась своей смелости, а пуще того, что не размыслила как должно, а сгоряча все и порешила.
– Ничего, это ничего, – шептала, сама себя утешала. – Отец Илларион писал, что в гости ждет, так чего же не поехать? Алёша отвезет, ведь обещался… – но тревога не уходила, царапала больно.
Боялась Настя и тётки своей, и боярина Вадима. А как иначе? Ульяна не пустит, Норов – и подавно. Сказать загодя, что едет в княжье городище? Так запрут, привяжут, а вот ежели уехать, а с дороги весть прислать, то тут совсем иное дело. Ведь не куда-нибудь бросилась, а к святому отцу, какого знала сызмальства. Да и Богу то угодно – при церкви жить, просветления искать.
– А ну как догонят? Вернут? – Настя слез не лила, чуяла за собой правду.
Нынче за себя саму ратилась так, как умела и ровно столь, сколь могла. Девке многое не по силам, но уж на моленье поехать, тут никто слова не скажет и не осудит.
– Алёша свезёт, слово дал. Супротив боярина не побоится встать, – шептала. – А где ж деньгу взять? Путь-то неблизкий. И Алёше урон… – кулачки сжала накрепко, аж пальцы побелели. – Загублю его, ведь обратно вернуться не посмеет. Чем жить станет и где?
Голову опустила и поглядела на перстенёк свой небогатый. Знала, что больших денег за него не дадут, но все ж хватит ненадолго и на хлеб, и на кров, и на Алёшино житье по первому времени.
О себе Настя и не думала, знала, что отец Илларион в беде не оставит, да и защитит ее, сироту, от напасти, что явилась к ней в облике боярина Норова. Одно тревожило – тётка Ульяна. Можно было б и ей пожалиться, та бы в беде не кинула, но уж больно отрадно было видеть счастливое ее лицо. Ведь хорошо ей в Порубежном, так почто она, Настька-растяпа, станет жизнь ее рушить? Такого греха Настасья принимать вовсе не хотела. Потому и порешила тётке ничего не говорить, чтоб та не тронулась сгоряча за ней, невезучей. Чтоб успела поразмыслить, где ей жить, а где Насте обитать, и как кому будет лучше.
Пока думала о страшном, руки сами собой потянулись к работе. Уж сколь дней, головы не поднимая, вышивала рубаху для Норова, старалась, стежки клала ровнехонько, цвет выбирала червленый, наилучший. Вот и сейчас скинула боярышня кафтан* легкий и принялась за иглу. То и думкам укорот, и тётке отрада: не станет сердиться, что боярышня без дела мается.
Настя узор клала, радея о деле, да вот чудо, не потому, что научена была работу хорошо справлять, а по иному случаю. И опять из-за боярина…
Жалела его, да так сильно, что рыдать хотелось. Ведь не виноватый он, что она, глупая, ему поперёк сердца встала, потому и ненавидеть не могла. Он муж, боярин, так в своем праве волю выказывать и выбирать жену по сердцу. А вот ей, сироте боярской, не пристало перечить. Да и добрый он.
– Добрый… – прошептала. – А Глашу обидел… Он ли? С чего взяла, что Норов? Он и Зину не бросил, и меня, глупую, бережёт.
Игла сновала проворно, пальцы тонкие клали затейливую вязь на дорогой шелк, а ладошки приглаживали боярскую одежку, жалели будто и винились. А вот думки до того жаркие накатили, что румянец сам собой наполз на щеки.
Вечор боярин целовал, да крепко, а вот она, Настька, стояла ни жива, ни мертва. Впервой так ласкали, впервой так бесстыдно. Потерялась совсем, но и дрогнула. А как иначе? Ведь чуяла, как-то, что ласка его от сердца идет.
– Господи, о чем думаю? Пост ведь, – и сама себя насмешила. – А если б не пост, то и не грех?
Усмехнулась, а потом и вовсе рассмеялась. Да долгонько не могла унять себя, до того смех душил. Пришлось воды ковш выпить, чтоб в разум войти и себя вспомнить.
Вслед за тем и другая напасть случилась: пришла Зина и велела в гридню идти, вечерять с боярином. Насте и вовсе скверно сделалось: как в глаза Норову глядеть, как себя не выдать?
В гридне окошки распахнуты, стол укрыт дорогой тканью, поверх хлеб румяный, щи с парком, капустка золотистая. Все бы хорошо, если б не боярин со смурным взором, да тётка с досужими беседами:
– Настасья, ты за боярина-то помолись. Обещался сосватать тебя до осени. После страды сыщет тебе жениха, – Ульяна радовалась, ела не без удовольствия. – Ты чего ж щи не черпаешь? Горячи?
– Благодарствую, боярин, – Настя кивнула, залилась румянцем и кинула взгляд короткий на Норова.
– Лишь бы тебе в радость, боярышня, – Вадим ложку отложил, кулаки сжал. – А я уж постараюсь, чтоб жених тебе по сердцу был. Чего ждешь от мужа? Богатства? Славы воинской? Иль иного чего? Ты скажи, чтоб я не промахнулся, – по всему видно, злился Норов.
– А чего ей ждать? – встряла тётка. – Будет добр к ней, то и хорошо.
Настасью будто пламенем окатило! Наново вспомнились Ольгины слова, что жизнь ее сиротская и не ее вовсе, а тёткина, а потом – мужнина. Боярышня и сама теперь кулаки сжимала, как давеча Норов, думала, что порешила верно и надобно уходить из Порубежного, искать своего места.
С тем и досидела до конца трапезы, не промолвив более ни слова. Норов спрашивал чего-то, Настя кивала невпопад, а тётка, счастливица, одна радовалась и снеди вкусной, и дому просторному, и справному хозяйству.
В ложницу боярышня бежала бегом, едва простившись с тёткой, что перекрестила ее на ночь. Дверь Настя заперла накрепко, не пустила Зинку, та скреблась и спрашивала, не подать ли чего. А уж потом принялась метаться от стены к стене, дожидаясь Алексея и того, как повернется судьба ее и куда путь ляжет.
Окошко Настя распахнула широко, выглянула во двор и вдохнула свежести. Ветерок утих по темени, принес и прохлады и сладости: всякая весна пахнет дурманом, тревожит и добавляет кому дурости, а кому куражу.
– Настя, – шепот тихий. – Настенька, тут я...
– Алёша, – Настя увидала пригожего. – Тише, не шуми только.
Под окном послышалось шуршание, а вслед за тем к самому окошку поднялся Алексей:
– Любая, что сказать хотела? Извелся весь, пока дожидался, – взглядом ласкал.
– Алёша, свези меня в княжье городище, – сказала, как в омут прыгнула, зная, что обратного пути уж нет.
Смотрела на молодого воя и разуметь не могла, откуда тревога появилась? Взором парень ожег, губы его сложились в ухмылку. И не то, чтоб недобрую, то такую, что Насте пришлась не по нраву.
– Свезу, – прошептал. – Свезу, куда скажешь. Завтрашней ночью и свезу. Пойдем верхами по большаку, там на развилке повернем к церкви и обвенчаемся. А потом уж, куда глаза глядят.
– Алёша, не об том я, – Настя головой покачала. – Мне к отцу Иллариону в княжье городище.
Парень чуть брови свел, осердился: